roman_rostovcev (roman_rostovcev) wrote,
roman_rostovcev
roman_rostovcev

СМЕРТЬ ФАВНА. СЛЕДСТВИЕ ОКОНЧЕНО, ЗАГАДКА ОСТАЛАСЬ

Во время допроса Равальяк, впрочем, подчеркнул, что он нарочно ждал, когда Мария Медичи будет коронована и станет королевой Франции, чтобы затем убить короля. Хотя он сгорал от нетерпения совершить это, т. к., по его признанию, «его убедили в том, что французский народ ожидает этой смерти с таким же нетерпением».
По окончании этого краткого расследования Равальяк был очень быстро казнен. Должно быть, он понял всю тяжесть совершенного преступления и осознал свою вину лишь тогда, когда 26 мая 1610 г., через 12 дней после убийства, его привезли на место казни и там на него обрушился гнев разъяренной толпы. А когда он осмелился попросить успокоительное снадобье, чтобы иметь мужество вынести предстоявшие муки, ответом ему был яростный вопль толпы, требовавшей его смерти.

Через несколько дней Жаклин д’Эскоман представила во дворец правосудия написанное по всей форме обвинение против герцога д’Эпернона и Генриетты д’Антрэг под названием «Истинный манифест по поводу смерти Генриха IV».
Жаклин сразу же оказалась в тюрьме, а затем она была отправлена в монастырь. 15 января 1611 г., выйдя из него, она направилась к королеве Маргарите, которая когда-то отказалась взять ее к себе в услужение. Добившись того, что ее согласились принять и выслушать, она рассказала все, что знала о д’Эперноне и Генриетте д’Антрэг, сообщила, что принимала Равальяка по рекомендации последней, когда та была в Маркусси, а также то, что временно жила у мадемуазель дю Тийе.

Маргарита де Валуа, бывшая супруга Генриха IV, не сохранила добрых воспоминаний о своем муже, который хотел подстроить ей, как он выражался, «каверзу» и не заботился об обуздании своих сексуальных бесчинств. Она попросила Жаклин д’Эскоман зайти к ней вновь на следующий день. А на следующий день, 17 января 1611 г., когда она стала повторять в подробностях свой рассказ, Мария Медичи, королева Франции, коронованная накануне убийства своего супруга, и регентша королевства, была поставлена в известность. За портьерой подслушивали верные ей люди: вездесущий д’Эпернон и Пьер Жаннен. Последний, бывший лигист и бывший советник герцога де Майенна, главы «Священной лиги», которого Мария Медичи назначила в 1616 г. суперинтендантом финансов, отнюдь не симпатизировал Жаклин д’Эскоман.

По его приказу она была арестована и препровождена в Консьержери. Это не только не утолило ее жажду справедливости, но и вдохновило на немедленное сочинение нового обвинения, гласившего, что по приказу маркизы де Венейль был отравлен Тома Робер, прево из Питивье, который находился в тюрьме, куда он был заключен после убийства короля. Выслуживаясь перед семейством д’Антрэг, он допустил неосторожность, сообщив об убийстве Генриха IV еще в тот момент, когда оно только совершалось! Обвиненный в связи с этим в сообщничестве, он мог заговорить под «пыткой». Генриетта д’Антрэг заставила его замолчать навсегда.

Было решено устроить очную ставку мадемуазель дю Тийе и Жаклин д’Эскоман. Очная ставка обернулась в пользу последней. Слуга дю Тийе подтвердил обвинение д’Эскоман в том, что его хозяйка «содержала Равальяка во время его пребывания в Париже». И дю Тийе была вынуждена признать сей факт. Эта важная подробность осталась бы неизвестной, если бы мы не обнаружили ее в переписке Фоскарини, посла Венеции, который сообщил ее сенату Светлейшей республики.

Поэтому Пьер де Л’Этуаль в своем «Журнале Генриха IV», говоря о Жаклин д’Эскоман, отмечал: «Она хорошо и разумно говорит, будучи решительной, твердой и постоянной, без всяких отклонений в своих ответах и обвинениях, подкрепленных очень вескими доказательствами, что очень удивляет судей».

Нужно сказать, что обвиняемая не шла напролом. Как следует из тех же писем венецианского посла в сенат, она утверждала, что «Равальяк очень часто наведывался к мадемуазель дю Тийе, фаворитке герцога, что маркиза де Вернейль играла важную роль в этом деле, так как надеялась, что оно перерастет в восстание в королевстве, что тогда на ней женится герцог де Гиз, что ее объявят регентшей, ее юного сына, герцога де Вернейля — королем, а герцога д’Эпернона — констаблем и что она располагает доказательствами этих истин».

В письме от 18 января 1611 г. Фоскарини заявлял: «Пока непонятно, почему так поступает вышеназванная мадемуазель: из-за своего безумия или из желания опорочить герцога д’Эпернона и всех остальных».

Чтобы пустить следствие по ложному следу, прокурор Ла Гель по приказу королевского двора обвинил д’Эскоман в «колдовстве, изготовлении фальшивых денег и прочих преступлениях». Разразился такой скандал, что Первый председатель суда Ашилл де Арлей приказал прокурору удалиться. Тогда главный адвокат Сервен потребовал ареста герцога д’Эпернона, но, видимо, его не поддержали, и судьи перенесли обсуждение этого требования на другой день под предлогом того, что «ввиду важности данного вопроса необходимы более зрелые размышления» (см.: Письмо Фоскарини сенату Венеции).

Узнав о требовании арестовать его, д’Эпернон пришел в ярость и пригрозил главному адвокату, что убьет его.

30 января 1611 г. Первый председатель Ашилл де Арлей вызвал к себе домой маркизу де Вернейль и допрашивал ее пять часов подряд. Узнав об этом, Мария Медичи послала спросить у де Арлея, что он думает о данном процессе. Ответ был весьма красноречив, хотя и очень таинствен: «Скажите королеве, — ответил де Арлей посыльному, — что Бог определил мне жить в этом веке для того, чтобы видеть и слышать странные вещи, которые, я думал, мне никогда в жизни не доведется увидеть или услышать».

Дворянин-посыльный, желая понять его намерения, чтобы доложить о них королеве, лицемерно заметил ему, что нет никаких доказательств, подтверждающих обвинения, выдвинутые Жаклин д’Эскоман. В ответ на это Ашилл деАрлей, воздев руки к небу, возразил: «Доказательства? Их даже слишком много!»

Такой оборот дела никак не мог успокоить д’Эпернона, который уже видел себя раздираемым на части четырьмя лошадьми после обычных и специальных пыток, после пыток раскаленными щипцами с различными сопутствующими приспособлениями. Изо дня в день он с бьющимся сердцем вопрошал Антуана Сегье, главного адвоката парижского парламента, о ходе расследования. Наконец, однажды он осмелился обратиться к самому Ашиллу де Арлею. Но, будучи ничтожным гордецом, явился к нему в сапогах при шпорах, со шпагой на боку и привел своей наглостью в негодование Первого председателя. Принят он был, соответственно, хуже некуда:
— Мне нечего вам сказать, я ваш судья…
— Но я имел дерзость прийти к вам, чтобы найти в вашем лице друга…
— У меня нет друзей. Я буду судить вас по справедливости, довольствуйтесь этим.

Д’Эпернон пошел жаловаться королеве, которая попросила Ашилла де Арлея не обходиться столь сурово с герцогом и пэром. Но шло время, и в следственном досье скапливались факты, настолько серьезные, что судьи решили впредь вести расследование, тайно договорившись поклясться на Евангелии в том, что они никому ничего не будут сообщать о ходе следствия. Но нет такой клятвы, которая не могла бы быть куплена за золото. Поэтому тайные агенты Светлейшей республики продолжали получать сведения, которые, к счастью, не затерялись.

Так, в письме от 2 февраля 1611 г. венецианский посол Фоскарини информировал сенат о главном признании дю Тийе: «Мадемуазель дю Тийе созналась в том, что она была знакома с убийцей короля, которому она неоднократно давала средства на жизнь. Этому моменту судьи придают большое значение. Парламент проявляет решимость продолжать расследование и добраться до самой сути совершенного злодейства. Но многие считают, что силы, направлявшие и уводившие в сторону следствие, по-прежнему не дремлют. Д’Эскоман рассуждает очень здраво, и никто больше не утверждает, что ею движет безумие».

Тогда парламент попытался включить ее в группу подозреваемых, учинив ей допрос о ее собственных отношениях с Равальяком. Вот что произошло, по ее показаниям, несколько дней спустя после Рождества 1608 г. и мессы в церкви Сен-Жан-де-ля-Грев: «Через несколько дней маркиза де Вернейль направила ко мне в Париж Равальяка, прибывшего из Маркусси, где находилась и она сама. Он вручил мне письмо, в котором говорилось: „Госпожа д’Эскоман, посылаю к Вам этого человека в сопровождении Этьена, лакея моего отца. Рекомендую Вам его, позаботьтесь о нем“. Я приняла Равальяка, не пытаясь выяснить, кто он, накормила его ужином и направила переночевать в город к некоему Ла Ривьеру, наперснику моей хозяйки. Однажды, когда Равальяк пришел обедать, я спросила у него, отчего маркиза питает к нему интерес. Он ответил, что причиной тому — его участие в делах герцога д’Эпернона. Успокоившись, я пошла за бумагами, намереваясь попросить его внести ясность в одно дело. Вернувшись, я увидела, что он исчез. Удивленная всеми этими странностями, я попыталась войти в доверие к сообщникам, чтобы побольше узнать».

К несчастью для Жаклин д’Эскоман, у нее не сохранилась эта записка от Генриетты д’Антрэг. Более того, она утверждала, что Равальяк в порыве угрызений совести или от страха сломал лезвие своего ножа, вонзив его между плитами, которыми был выложен пол в некой комнате. Ей указали на то, что в той комнате был паркет, а вовсе не выложенный плитами пол. Более того, вызывало сомнение, что Равальяк так запросто рассказывал о своих планах, к тому же за год до их осуществления. Ведь она утверждала, что дело происходило в 1609 г. Видимо, она добавляла кое-что от себя, чтобы ввести в заблуждение судей.

Из этих подробностей, оборачивавшихся против нее, члены парламента, допущенные ко двору, сумели извлечь выгоду. Те же из них, которые стремились лишь вершить правосудие, боялись поставить регентшу Марию Медичи, королеву Франции, в ситуацию, угрожавшую новой опустошительной гражданской войной. Поэтому 5 марта 1611 г. они вынесли возмутительное решение: дело откладывалось с учетом высокопоставленного положения обвиняемых, и обвинительница одна оставалась в тюрьме.

Пьер де Л’Этуаль в своем «Журнале Генриха IV» сказал об этом так: «Посягнув на великих мира сего во имя общего блага, схлопочешь лишь побои!»

Убедиться в этом пришлось и Ашиллу де Арлею, которого сменил на его посту де Верден, его коллега, происходивший из той же семьи, что и Катрин де Верден, которую Генрих, в то время еще Наваррский, бросился лишать девственности в ее Лонгжанском аббатстве, покуда его войска осаждали Париж, 17 лет назад. Поводом для смещения де Арлея послужило мнение, что он перестал справляться с обязанностями председателя парламента из-за своего преклонного возраста, плохого зрения и ослабления слуха (из письма нунция Убальдини от 29 марта 1611 г.).

Но он давно уже вызывал подозрения у происпанской и проватиканской группировок. В самом деле, когда-то он предал осуждению уже упомянутые творения иезуита Марианны, ратующие за цареубийство, а также не менее красноречивого иезуита Робера Беллар-мена, который в своей публикации «О суверенной власти папы» писал: «Когда церковь, отторгнув принца после тщетных отеческих укоров от причастия верующих, освобождает в случае необходимости его подданных от клятвы на верность и в конце концов низлагает упорствующего в своих заблуждениях суверена, тогда кто-то должен исполнить ее волю».

Яснее не скажешь. Этот апологет цареубийства был в 1930 г. Римом канонизирован и провозглашен «учителем церкви».

К великому сожалению, папа Пий XII не напомнил об этих принципах германскому духовенству, когда оно подписало конкордат с правительством Адольфа Гитлера, вменявший своим епископам в обязанность принесение клятвы верности нацистскому государству.

Когда Жан Шатель был приговорен к смерти и казнен, папа издал эдикт, резко порицавший этот приговор. А парламент под председательством Ашилла де Арлея приказал публично сжечь папский эдикт, как посягавший на всякое понятие правосудия и превозносящий убийство.

Можно вообразить себе ярость папы Сикста V, который уже подготовил другой заговор в Англии в 1587 г. с целью убийства королевы Елизаветы, ранее также отлученной от церкви его предшественником Пием V, бывшим великим инквизитором. Такая дерзость со стороны парламента и Ашилла де Арлея привела в ужас летописцев тех времен, вплоть до того, что ни один из них так и не решился описать сожжение папского указа. След этого события был обнаружен в архивах Ватикана лишь в наши дни, то есть три века спустя. Но вернемся к нашей истории.

Прошло четыре месяца. Жаклин д’Эскоман по-прежнему сидела в тюрьме. Надо было наконец вынести приговор и ей. По логике вещей и по юридическим законам того времени, ее должны были либо повесить за лжесвидетельство, либо оправдать. Но во втором случае ее обвинения остались бы в силе. А что было делать с великими мира сего, если против них выдвигались подобные обвинения?
Через некоторых своих ставленников в парламенте д’Эпернон решительно требовал смертного приговора для нее. Ему это не удалось, и девятью голосами против девяти Жаклин д’Эскоман была приговорена к пожизненному заключению. Для того чтобы поскорее ее умертвить, ее замуровали в нечто вроде узкой ниши в Консьержери, в которой было маленькое отверстие, достаточное для того, чтобы передавать ей хлеб и воду, но далеко не достаточное для того, чтобы выветривался запах испражнений. Она пробыла там вплоть до 1617 г., то есть в течение шести долгих лет, до того момента, когда Шарль д’Альбер де Люинь, выходец из тосканской семьи, носившей имя Томазо Альберти и в XV веке обосновавшейся в Венессинском графстве, стал первым министром Людовика XIII, который также сделал его герцогом и пэром в награду за его искусство соколиной охоты.

В тот год Шарль д’Альбер де Люинь приказал перевезти Жаклин д’Эскоман из Консьержери в монастырь Раскаявшихся девиц и поместить ее в новую одиночную и такую же узкую камеру, где она была замурована уже навеки. Ее заключение в женский монастырь еще надежнее исключало любое сношение с внешним миром. Там она и скончалась в невообразимой грязи, посреди своих испражнений и раздетая догола.

Нужно сказать, что де Люинь, выходец из мелкого дворянства, воспитанный при дворе, где он был пажом Генриха IV, затем «начальником Королевской соколиной охоты», стал пэром и герцогом, а потом коннетаблем, не имея никакого военного образования, а лишь благодаря дружбе с 14-летним королем Людовиком XIII, и в интересах этого придворного было вызывать недовольство знатных вельмож двора.

Он женился на Мари де Роан-Монбазон, ставшей впоследствии знаменитой под именем своего второго мужа, герцога де Шеврёз, участвуя во всех заговорах своего супруга, а также прославившись своими бесчисленными любовными подвигами.

Между прочим, Мари де Роан-Монбазон была дочерью Эркюля де Роана, герцога де Монбазона, сопровождавшего Генриха IV среди прочих придворных в карете в тот роковой день 14 мая 1610 г. И, допуская, что ее отец не был замешан в заговоре, он тем не менее был другом герцога д’Эпернона. Де Люинь, будучи любезным зятем, не пошел бы, разумеется, на освобождение Жаклин д’Эскоман. Напротив, он принял все необходимые меры для того, чтобы еще надежнее заставить ее замолчать.

Но, однако, 6 мая 1616 г., когда Мария Медичи подписывала в Лудене договор с Конде, восставшими принцами и Генеральными штатами, молодой Людовик XIII, два года назад достигший совершеннолетия, заявил и обещал следующее: «Будет проведено новое расследование причин смерти короля, моего отца…»

Но монархии устроены так, что короли сами являются пленниками в центре паутины под названием «двор». И крайне редко удается им иметь точные сведения о том, что происходит в самом низу, вдали от их славы.

Дворец правосудия, бывший Дворец короля, ставший Парламентским дворцом, был таинственным образом подожжен в 1618 г. Общественное мнение, не колеблясь ни минуты, заключило: пожар был устроен с целью уничтожения материалов процесса Равальяка и Жаклин д’Эскоман. И действительно, все документы исчезли. Альбер де Люинь, являвшийся тогда первым министром, был обвинен в поджоге с целью предания полному забвению обвинений Жаклин д’Эскоман. Как бы то ни было, по словам Филиппа Эрланже, бесполезно пытаться искать соответствующие исторические документы в архивах Вены, Брюсселя (перенесенных затем в Вену), Симанкаса (Испания), Турина, Гааги, так как ни одного документа по этому делу за период с конца апреля по 1 июля 1610 г. вообще не существует.

Лишь в «Большом хранилище» в Венеции и в тайных архивах Ватикана привилегированные историки смогли отыскать документы, дающие формальное описание закулисных действий различных политических и религиозных сил, которые, проявив упорство и не падая духом, сумели организовать убийство того, кто должен был войти в историю под вполне заслуженным прозвищем Похотливый Разбойник.

И, как уже говорилось, в понедельник 12 декабря 1622 г. в Лионском соборе в присутствии Марии Медичи, возвратившейся из своего изгнания в Блуа и вновь введенной в Государственный совет благодаря стараниям своего советника Армана дю Плесси де Ришелье, которого она сделала кардиналом, и в присутствии всего королевского двора Габриэль-Анжелика, незаконнорожденная дочь Генриха IV и Генриетты д’Антрэг, маркизы де Вернейль, обвенчалась с Бернаром де Ногаре, маркизом де Ла Валеттом, сыном герцога д’Эпернона.

Четыре года спустя, в 1626 г., она погибла от руки своего супруга. Этот факт подтверждается в мемуарах Франсуазы Ланглуа де Мотвиль, наперсницы Анны Австрийской.

Возможно, за эти четыре года Габриэль-Анжелике удалось узнать из случайно услышанного разговора или из секретных документов, хранившихся в семье ее свекра, правду о смерти короля, ее отца. Возможно, она не смолчала, прибегла к угрозам. Людовику XIII было в то время 24 года. Ришелье, который стал за два года до этого первым министром, первым делом отправился допросить Жаклин д’Эскоман в ее карцер в монастыре Раскаявшихся девиц. Он выведал тайну смерти Генриха IV. Это сослужило ему впоследствии хорошую службу: 11 ноября 1630 г., в день «Праздника Дураков», он сумел окончательно отделаться от Марии Медичи и ее высокопоставленных приспешников. Именно поэтому два года тому назад он лишил д’Эпернона-отца всех должностей и полномочий.

Тем не менее ему следовало проявлять осторожность, так как материалы досье исчезли во время пожара во дворце. И Ришелье этим ограничился.

Во всяком случае, вероятно, что яд, использованный Бернаром де Ногаре, маркизом де Ла Валеттом, чтобы заставить замолчать Габриэль-Анжелику, стал последней точкой в истории об убийстве Генриха IV.

И если бы не признания Анны Австрийской Франсуазе де Мотвиль, запомнившей и записавшей их, мы так и не узнали бы о том, как умерла незаконнорожденная дочь Генриха IV, потому что ее супруг избежал какого бы то ни было обвинения.
В 1638 г., в четвертый период так называемой 30-летней войны, Бернар де Ногаре сыграл весьма двусмысленную роль при осаде Фонтараби, проваленной им из зависти к Генриху Бурбону-Конде. Обвиненный в неудаче, он укрылся в Англии, был через год заочно приговорен к смерти и вынужден был дожидаться кончины Людовика XIII в 1643 г., чтобы возвратиться во Францию. Вернувшись, он добился кассации своего приговора благодаря Анне Австрийской, тогдашней регентше королевства, так как Людовику XIV было только пять лет. Делавшая все возможное во имя достижения целей испанской политики на протяжении всей жизни и предававшая Францию точно так же, как до нее Мария Медичи и Мария-Антуанетта — после, она не могла желать д’Эпернонам ничего, кроме добра.

По-видимому, прежде чем заключать брачный контракт, королям Франции следовало бы поразмышлять над словами, которые некогда сказал Соломон в своих притчах: «Да хранят тебя твои мудрость и ум от женщины-иностранки…»
Tags: Убийство Анри IV
Subscribe

Posts from This Journal “Убийство Анри IV” Tag

promo roman_rostovcev december 8, 2015 15:10 20
Buy for 50 tokens
SH.
В своё время, пару лет назад, я написал набор из 12 небольших эссе о Шерлоках: https://yadi.sk/i/PivgitK9v2hze Это сравнительные эссе о классическом Шерлоке Дойла и Шерлоке из британского сериала. Своего рода энциклопедия конспирологии на викторианской основе:) Если хотите помочь автору:…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments