roman_rostovcev (roman_rostovcev) wrote,
roman_rostovcev
roman_rostovcev

ВСЕЛЕННАЯ МУШКЕТЕРОВ. ИСКУССТВО ГАЛАНТНО УМИРАТЬ

Французские короли уполномочили вершить правосудие назначаемых судей, оставив за собой право иметь свое мнение по поводу рассматриваемых дел, самим завершать уже начатый процесс или передавать его на рассмотрение в другую инстанцию. Магистраты, государственные советники, носили королевские одежды – алого цвета: пурпурные мантии и круглые бархатные шапочки, напоминающие своей формой корону.

Судьи руководствовались обычным правом корпоративного типа: каждая область и каждый ремесленный цех имели свой свод законов. Влияние римского и канонического права, а также королевские ордонансы, способствовавшие объединению страны, еще не покончили с феодальной раздробленностью на судебном уровне. В общем и целом, на севере применяли обычное право, на юге – римское. Созданные на протяжении веков многочисленные судебные инстанции (королевский, феодальный, церковный, военный суды, суды бальяжей и сенешальств, чрезвычайные суды и парламенты) порой оспаривали полномочия друг друга и право вести тот или иной процесс.

Парламент был органом королевского правосудия и регистрационной палатой, утверждавшей королевские эдикты и ордонансы. Свои парламенты имели девять французских городов: Париж, Тулуза, Гренобль, Бордо, Дижон, Руан, Экс, По и Ренн. В 1633 году, по инициативе Ришелье, был создан парламент в Меце, чтобы прочнее привязать Лотарингию к Франции. При Генрихе IV Парламент достиг апогея своего могущества и популярности, он был «наставником королей» и «отцом государства», его права были священны и неоспоримы. Должность советника Парламента передавалась по наследству, что в глазах народа выглядело надежней, чем временные полномочия штатов.

В 1615 году после роспуска Генеральных штатов, палаты парижского Парламента провели общее заседание и вынесли постановление: все принцы, герцоги, пэры и чиновники должны обсуждать вместе с ними меры для блага государства и облегчения жизни его жителей. Это было неслыханно: Парламент слишком далеко зашел, принимая подобные решения без поручения короля. Королева-мать усмотрела в этом покушение на ее власть и запретила собрание. Парламент обратился к юному королю Людовику XIII, умоляя его проводить внутреннюю и внешнюю политику его отца, чтобы заграничное влияние (прозрачный намек на супругов Кончини, итальянцев, «околдовавших» королеву) не сказывалось на делах государства. Парламент дерзко осуждал политику королевы, мотовство двора, препоны, чинимые правосудию, ненасытность чиновников и алчность министров. Короля призывали покончить со злоупотреблениями, не издавать эдиктов без проверки и регистрации в Парламенте, а последнему предоставить право созывать пэров и принцев, когда сочтет нужным. Можно представить себе возмущение Марии Медичи, которая, разумеется, прочла этот документ. Королевский совет постановил вымарать эти выговоры из протокола, запретить Парламенту вмешиваться в дела государства без дозволения короля. В аудиенции советникам было отказано. А тут еще принцы (те самые, которых вызывали на совещание в Парламент: Конде, Вандомы, герцоги Бульонский, Майенский и де Лонгвиль) подняли восстание в своих провинциях и стали набирать солдат от имени короля. Мятеж был подавлен, Конде заключен в тюрьму; вскоре произошел апрельский переворот 1617 года, когда Людовик обрел реальную власть, но его отношения с Парламентом не улучшились.

Ришелье был с Парламентом «на ножах» и подавлял всякое поползновение к неповиновению. Такую позицию он занял после ассамблеи нотаблей 1626—1627 годов., на которой представители городов и парламентов не оказали ему поддержки, воспротивившись укреплению королевской власти. Когда Парламент отказался зарегистрировать ордонанс против герцога Орлеанского, покинувшего королевство, Людовик вызвал магистратов в Лувр, и те были вынуждены (согласно этикету) стоять на коленях во время всей аудиенции. Их постановление разорвали у них на глазах, а в реестр внесли осуждение их дерзости. Парламент позволял себе мелкую месть: например, полтора года отказывался зарегистрировать жалованные грамоты об учреждении Французской академии.
В 1631 году, отправив саму себя в изгнание, королева подала жалобу в Парламент, требуя начать процесс против Ришелье. Она обещала помиловать кардинала и сохранить ему жизнь, но только после того, как ему вынесут приговор. Узнав об этом, Людовик немедленно отправился в Парламент, отозвал жалобу матери, объявив ее клеветой, обвинил советников королевы в оскорблении величия и запретил иметь с ними сношения, а также потребовал арестовать все доходы Марии Медичи.

Об отношениях между королевской властью и Парламентом красноречиво свидетельствует такой эпизод: королевский адвокат Сервен однажды попытался протестовать и произнес пылкую речь в защиту того, что он считал правами народа и справедливостью, после чего упал без чувств к ногам короля. Той же ночью он умер, не приходя в сознание. Советник Бугье отозвался на его кончину латинским двустишием:
В один день Сервен говорил во имя свободы
И умер ради свободы утраченной.


В 1641 году король запретил парламентам вмешиваться в дела государственной администрации. «Мы считаем необходимым упорядочить систему правосудия и показать нашим парламентам, как законно пользоваться властью, которой их наделили прежние короли, – говорилось в королевской декларации, – и мы озабочены тем, чтобы задуманное на благо народа не привело к противоположным результатам, как может случиться, если чиновники, вместо того чтобы удовольствоваться властью, позволяющей им держать в своих руках жизнь людей и имущество наших подданных, захотят заняться управлением государством, что составляет исключительную компетенцию государя».
Впрочем, и в судебных делах последнее слово часто оставалось за исполнительной властью. Для рассмотрения особо важных дел устраивали lit de justice – заседание Парламента с участием короля. Как правило, вопрос решался согласно воле последнего.

В марте 1632 года палата парижского Парламента, которая судила маршала Луи де Марильяка, заседала в Рюэйе, в доме «господина кардинала», а председателем был хранитель печатей Шатонёф, ставленник Ришелье. 8 мая шестидесятилетний Марильяк, все преступление которого состояло в том, что он был родным братом опального министра Мишеля де Марильяка, был приговорен к смертной казни тринадцатью голосами против десяти. В том же году Шатонёф председательствовал и на заседании тулузского парламента, судившего герцога де Монморанси по обвинению в оскорблении величия – тягчайшем преступлении. Отец Шатонёфа когда-то служил отцу Монморанси, и теперь в Лангедоке его считали предателем. Всем было ясно, что смертного приговора не избежать, но герцога все так любили, что у судей сердце обливалось кровью. Старейшина парламента не нашел в себе силы произнести роковые слова вслух и прислал запечатанную записку: «Я, Ж. Н., крестник коннетабля де Монморанси, согласен с тем, чтобы герцог Анри де Монморанси был обезглавлен». Менее десяти лет спустя, когда граф де Суассон поднял мятеж против засилья Ришелье, он написал королю письмо: «Я совершенно уверен в своей невиновности в этом деле и во всех прочих, я ничего не боюсь. Прошу передать мое дело на рассмотрение парижского Парламента, самого сурового из всех судов королевства».

– Что ж, – сказал кардинал, ознакомившись с этой бумагой, – если граф хочет погибнуть, то он на верном пути.

После смерти Людовика XIII его вдова хотела задобрить Парламент, чтобы опротестовать завещание короля, согласно которому вместе с ней регентом назначались Гастон Орлеанский и принц Конде. Обратившись к членам Парламента, Анна Австрийская просила не оставить ее и сына мудрым советом. Эти слова очень понравились магистратам, натерпевшимся унижений от Ришелье. Председатель Парламента произнес цветистую речь, заявив, что после многих лет невзгод период регентства откроет для народов Франции эру мира и процветания. На этом он не остановился и принялся клеймить ненавистную тиранию, оставшуюся в прошлом – в том времени, когда Парламенту затыкали рот… Тогда Анна смолчала, но, добившись своего (безраздельного правления), придерживалась той же линии поведения, что и раньше.

Помимо парламентов пять вспомогательных судов вели процессы между частными лицами и уполномоченными короля, а одиннадцать Счетных палат проверяли счета королевских служащих. Взять деньги из Королевской казны можно было только с позволения Счетной палаты. Когда в 1610 году Марии Медичи потребовалась немалая сумма на поездку двора в Гиень, Счетная палата трижды отказала ей в разрешении. В результате обошлись без него: приехали и вывезли сорок повозок по тридцать тысяч ливров в каждой, оставив в казне только четыреста тысяч экю.

Систему правосудия невозможно себе представить без такого важного человека, как прево. Великий прево был магистратом, разбиравшим в первой инстанции все гражданские тяжбы между придворными, а также все уголовные дела повсюду, где находился двор. Королевский прево был главным королевским судьей. Дворец правосудия, где рассматривались гражданские и уголовные дела в первой инстанции, помещался в Шатле: здания с таким названием имелись в Париже (Гран-Шатле; Пти-Шатле был тюрьмой), Орлеане, Монпелье и нескольких других городах. В Париже суд Шатле возглавлял парижский прево, вершивший правосудие в столице, а заодно и взимавший налоги. У него были заместители – судьи по гражданским и по уголовным делам. Кроме того, существовал маршальский суд, судивший военных – армейских и моряков; возглавлявший его офицер должен был также обеспечивать безопасность на крупных дорогах. Наконец, «монетный прево» преследовал фальшивомонетчиков. Парижский прево, офицер полевой жандармерии и Парламент разбирали конфликтные ситуации в Париже и его окрестностях. В провинциях, кроме того, существовали сенешальства и бальяжи (пережиток феодальной системы), где судебные и административные функции исполняли сенешали и бальи. В городах полицейские функции возлагались на нотаблей, избираемых в каждом квартале; они же были судом в первой инстанции. Осужденные могли подать апелляцию; для их рассмотрения в Ратуше каждую неделю собирались прево или его заместители, королевский прокурор и эшевены. Священники, имевшие всю полноту власти в своих приходах или епархиях, тоже могли сказать свое слово. Правда, не без определенного риска: однажды архиепископ Бордоский де Сурди своим решением помиловал приговоренного к смерти, после чего предпочел не являться на глаза королю, и обряд венчания Людовика XIII и Анны Австрийской совершил епископ Сента.

На допросах применялись пытки (они были запрещены только в 1788 году). Даже если человек был в результате оправдан, он мог на всю жизнь остаться калекой, не говоря уж о том, что многие погибали. В принципе, допрос «с пристрастием» нельзя было применять к людям знатного происхождения, но и это правило можно было обойти, если король давал на то специальное разрешение. Сначала человеку показывали орудия пытки – «испанский сапог», клещи, жаровни, скамью с гвоздями, дыбу, – а затем применяли к нему все эти приспособления. Выражение «повиснуть на дыбе» до сих пор означает во французском языке «предстать перед судом».

Разумеется, при таком подходе к делу можно было обвинить кого угодно в чем угодно. Жак Лобардемон (1590—1653), о котором мы уже говорили в связи с «делом Грандье», сыграл не менее мрачную роль в следствии по делу маркиза де Сен-Мара, вдохновителя последнего заговора против Ришелье. Если против самого Сен-Мара улик было достаточно, то его другу де Ту невозможно было предъявить никаких обвинений. Но Ришелье непременно хотел, чтобы де Ту был осужден. Припугнув Сен-Мара пыткой и сказав ему, будто де Ту уже во всем сознался, Лобардемон вытянул из него нужные письменные признания: на эшафот поднялись оба.

«Покажите мне самую безобидную линию на руке человека, и я найду, за что его повесить», – цинично говорил Лобардемон. Любопытно, что его сын был убит в составе воровской шайки.
В гражданских делах пытки не допускались, но в уголовных применялись широко. Пытка была элементом судебной процедуры; даже если обвиняемый сознавался в своем преступлении (убийстве, поджоге, изнасиловании, измене, грабеже и т. д.), его все равно подвергали пытке. При допросе присутствовали королевский судья по уголовным делам, еще один судья и секретарь суда. Допрос проводился в три этапа: до пытки, во время ее и после – на подстилке, куда клали несчастного, чтобы он пришел в себя. Обвиняемого подвергали первому допросу, потом, если его вина подтверждалась, – второму, чтобы вырвать у него имена сообщников. Секретарь заносил в протокол все подробности, включая крики пытаемого, его судороги и обмороки. По закону пытка должна была продолжаться не больше часа, но на деле она могла длиться и два часа, а то и больше.

Практически в каждом городе были свои особенности в применении орудий пытки или собственные «изобретения». Так, в Нанси пытаемого растягивали между первой и последней ступенькой лестницы, и палач еще вливал ему насильно в рот воду и вбивал клинья в его вывихнутые суставы; в Витриле-Франсуа несчастного распинали на столе, подвешивая грузы к четырем конечностям; в Монтаржи вздергивали на дыбу, связывая руки за спиной… Пытали огнем, раскаленным железом, кипящей водой и свинцом; дробили тисками пальцы на руках и на ногах. Специальные щипцы, которыми стискивали колено, предназначались только для женщин; этой пытке их подвергали три раза.

После допроса обвиняемых, признанных виновными, подвергали наказанию: битью кнутом, дыбе, отрезанию ушей (для воров), вырыванию зубов, ослеплению на один или оба глаза (глаз выкалывали холодным или раскаленным железом или вырывали – это была участь поджигателей и тех, кто покусился на имущество церкви). Богохульникам отрезали или вырывали язык. Приговоренных к каторге клеймили каленым железом, навеки оставляя у них на плече изображение лилии. В армии проштрафившихся солдат подвергали телесным наказаниям – порке или битью палками.

За мелкие преступления подвергали позорящим наказаниям, главным из которых было выставление у позорного столба. Осужденного вели пешком, связав руки спереди и привязав их к повозке палача. Позорный столб устанавливали в центре главной городской площади (в Париже – на Гревской площади). К столбу была прикреплена цепь, с которой свисал железный ошейник шириной в три пальца; его защелкивали на шее осужденного и навешивали замок. Иногда на грудь провинившемуся вешали табличку с указанием, в чем состояло его преступление: ростовщик, должник и т. д. У позорного столба оставляли на несколько часов, а то и на несколько дней. Это наказание было отменено только в 1832 году.

Казнь обычно осуществлялась в день вынесения приговора. Обезглавливание было привилегией дворянства, однако за существенные преступления дворянина могли и повесить, как простого злодея. Правда, палач мог ускорить его смерть, уцепившись руками за перекладину виселицы и надавив ногами на связанные руки осужденного. Одежда казненного и находившиеся при нем ценные вещи доставались палачу, если против этого не было отдано специальных распоряжений.

В случае вынесения заочного приговора казнь совершали над изображением преступника.

За оскорбление величия полагалась казнь через усекновение головы. Во Франции головы рубили чаще не топором, а прямым и широким мечом, называемым «меч правосудия». Опытные палачи использовали это оружие очень ловко, почти не причиняя страданий осужденному. Так, маршал де Бирон, казненный при Генрихе IV, стоял на ногах и что-то говорил народу, оживленно жестикулируя, когда палач вдруг снес ему голову одним ударом. Луи де Марильяк тоже не мучился. Они оба попали в руки профессионалов. Но вот казнь графа де Шале, обвиненного в заговоре против короля и кардинала, была долгой и мучительной.

Шале, по сути, оказался «стрелочником»: его казнили, чтобы не наказывать истинных виновных (в деле были замешаны принц Гастон, Анна Австрийская и герцогиня де Шеврез). На графа донес его бывший друг Лувиньи, который рассказал, что Шале участвовал в заговоре с целью помешать браку Гастона, вел переписку с герцогом де Лавалеттом и графом де Суассоном, которые должны были поднять мятеж, более того, именно Шале поручили устранение Людовика XIII, и для того чтобы обеспечить себе успех, он якшался с астрологами, хиромантами и гадалками.
Утром 19 августа 1626 года Шале вызвали в зал суда и велели встать на колени. Хранитель печатей Мишель де Марильяк зачитал ему приговор: виновный в оскорблении величия, он должен быть обезглавлен и четвертован. Части его тела будут выставлены для всеобщего обозрения на городских воротах, наследники лишены дворянства, а имущество конфисковано. В тот же день в половине шестого Шале сообщили о королевской милости: ему просто отрубят голову.

Легкомысленный Гастон, которому Шале был другом, решил спасти его оригинальным образом: профессионального палача, спешившего в Нант, по дороге напоили вусмерть, и он оказался неспособен исполнять свои обязанности. Правосудие это не остановило: в тюрьме нашли висельника, который согласился купить себе жизнь ценой грязной работы.

Когда Шале поднялся на эшафот, щуплый палач в красном колпаке с прорезями для глаз неловко обрезал ему волосы и пышные усы и завязал глаза.
– Не затягивай, дружок, – произнес Шале ритуальную фразу и сам положил голову на плаху.
Палач замахнулся мечом и обрушил его на шею казнимого. Тупой меч, который никто и не подумал наточить, отскочил; Шале вскрикнул и свалился на помост. Палач-недотепа бросился к нему и стал тюкать мечом по шее, пытаясь ее перерубить.
– Да положи ты его на плаху! – вскрикнул священник.
Толпа роптала. Крики казнимого пробудили жалость и возмущение даже в гвардейцах охраны.
– Эй, держи! – стоявший в первом ряду зрителей бочар бросил палачу долото. – Может, хоть этим доконаешь!

Только после тридцать четвертого удара голова страдальца наконец отделилась от туловища. До двадцать девятого он всё еще кричал.

Во избежание подобного несчастья герцога де Монморанси (тоже пострадавшего из-за поднявшего мятеж Гастона) решили казнить с помощью итальянской машины (прообраза гильотины), представлявшей собой острый топор, зажатый меж двух деревянных стояков.

Монморанси отвели целый день на то, чтобы исповедаться и причаститься. Это была неслыханная милость: обычно между оглашением приговора и казнью проходило не более двух часов. Герцог сам завязал себе глаза и лег на плаху. Палач дернул за веревку, топор упал, и голова отделилась от тела.

Маркиз де Сен-Map не удостоился такой чести; правда, к месту казни его и де Ту привезли в карете, а не на позорной телеге. Плаха представляла собой широкий столб, возвышавшийся на три фута над помостом; перед ним стояла низенькая скамеечка для колен. Приговоренному пришлось встать на скамеечку, обхватив руками плаху. С первого удара палач голову не отрубил; неторопливо зашел справа, ухватил голову за волосы и стал перепиливать горло. Двумя фонтанами брызнула ярко-алая кровь; голова отскочила и упала на землю; какой-то мастеровой, стоявший в первом ряду, забросил ее обратно на эшафот.

После Сен-Мара настала очередь де Ту. Он, по обычаю, обнял палача, стараясь не смотреть на помост, залитый свежей кровью, и, чтобы придать себе храбрости, громко запел псалом. Палач кое-как остриг ему волосы и завязал глаза.

Первый удар пришелся по лбу. Несчастный вскрикнул и завалился на левый бок, инстинктивно схватившись рукой за рану. Палач уже занес топор и отрубил бы ему руку, но его удержал священник. Второй удар сбросил казнимого на помост. Толпа завопила, засвистела. Палач, точно мясник в лавке, продолжал рубить. После пятого удара голова отделилась от тела…

Четвертование было исключительной казнью, применявшейся к тем, кто посягнул на особу короля, или государственным изменникам. Такая участь постигла Франсуа Равальяка, убийцу Генриха IV. На допросах его подвергли пытке «испанским сапогом», но он упорно утверждал, что действовал в одиночку. 27 мая 1610 года его привели на Гревскую площадь. На глазах у ревущей толпы его правую руку (которой он сразил короля) сожгли горящей серой. Затем вырвали щипцами груди, мясо с рук и ног. Раны залили кипящим свинцом и маслом. После этого его разорвали на части четырьмя лошадьми.

Не менее жестокой казнью было колесование. Приговоренного привязывали к двум доскам, расположенным в виде Андреевского креста, палач перебивал ему железным ломом руки, ноги и грудину, потом клал его на обычное тележное колесо, поднятое на столбе. Преступник умирал, глядя в небо, а его переломанные члены свисали вниз. Этой казни подвергали за отцеубийство, разбой на большой дороге и некоторые иные преступления. Кроме того, отцеубийце перед казнью палач отрубал правую руку.

Фальшивомонетчиков окунали головой в кипящее масло или заливали им в глотку расплавленный свинец; правда, к 1630-м годам стали ограничиваться отрубанием головы или повешением.
Ведьм и колдунов сжигали, предварительно удушив. Вдову убитого временщика Кончини, Леонору Галигаи, хотели обвинить в колдовстве – иначе каким образом она приобрела такую власть над королевой Марией Медичи, которая ни в чем не могла ей отказать? Леонора отрицала свою вину, заявляя, что она добрая католичка и не зналась ни с какими колдунами. На вопрос, как она сумела подчинить себе королеву, она ответила: «Той властью, какую имеет умная и решительная женщина над тупицей». Оставить Леонору в живых значило признать, что все нелепые и пагубные для государства поступки Мария Медичи совершила по собственной воле. Галигаи казнили как ведьму, но палач прежде отрубил ей голову, а затем бросил тело в огонь.

Жаку Калло принадлежит гравюра «Казни». На большой площади, окруженной домами и заполненной зеваками, казнят или подвергают пыткам нескольких преступников. Повсюду костры, решетки (на них волочили преступников для публичного поношения), плахи, бичи, раскаленные щипцы, дыбы, позорный столб, кресты, колеса, мечи, топоры и виселицы. Нескольким людям одновременно отрубают головы, вешают, пытают на дыбе, четвертуют… Сейчас от одного вида этой гравюры волосы шевелятся на голове, а по телу бегут мурашки, но в те времена люди сбегались посмотреть на подобные зрелища, женщины и дети стояли в первых рядах. После казни Равальяка чернь разорвала на куски его останки, вонзая в них зубы; убитого Кончини выкопали из могилы, поволокли на Новый мост, подвесили за ноги на специально установленную виселицу, развели костер и устроили вокруг дикую, жестокую пляску.

Власть была легка на расправу; разговор с преступниками (если они не принадлежали к королевской семье) был короткий; тюрьмы, в которые переоборудовали средневековые замки, предназначались в основном для «политических заключенных». Леонору Галигаи после ареста заперли в башне Лувра; сводные братья короля Вандомы и опальный министр де ла Вьевиль побывали в Амбуазе; Мишеля де Марильяка под конвоем отправили в Кан; изменившего кардиналу Шатонёфа – в Ангулем; не пустовали узилища Бордо, Дижона и Лиона; мрачной тюрьмой стал Пинероль.
Недоброй славой пользовался Венсенский замок, расположенный к северу от Парижа. Его окружали светлые стены с высокими квадратными башнями по углам и широкий ров в сорок футов глубиной, через который были перекинуты подвесные мосты. Главный вход, ведший через приземистую Лесную башню, находился со стороны Венсенского леса и выходил в королевский двор; там стоял небольшой двухэтажный домик, где иногда останавливался король. Налево была старая крепость с донжоном и рвами, облицованными камнем, поверху проходила открытая галерея с бойницами. По правую руку помещались часовня (с витражами по рисункам Рафаэля), зловещая башня Дьявола и казематы. Заключенный туда маршал д'Орнано, воспитатель младшего брата короля Гастона и организатор первого заговора против Ришелье, скоропостижно скончался; кардинала негласно обвиняли в отравлении, но на самом деле воздух в замке был ничуть не лучше мышьяка.

Парижская Консьержери была дворцовой тюрьмой; там же находилась резиденция Парламента. Туда препроводили Равальяка, схваченного на месте преступления, чтобы возмущенная толпа не разорвала его сразу; Теофиль де Вио провел в ней около года. Здесь допрашивали Леонору Галигаи (когда ее переводили в Консьержери из другой тюрьмы, она предложила капитану охраны взятку в двести тысяч дукатов, если он поможет ей бежать, однако тот не соблазнился). Но, разумеется, самым знаменитым узилищем, благодаря стараниям Ришелье, стала Бастилия.

Эта старинная крепость, быстро утратившая свое военное значение, представляла собой четырехугольник длиной 66 метров и шириной 34 метра, с восемью башнями в 24 метра высотой: Угловой, Часовенной, Казенной, Графской, Бертодьер, Базиньер, Колодезной и Свободы. Ее окружал ров глубиной восемь метров. Мощные высокие ворота были увенчаны тремя скульптурами. За ними также находился ров, через который можно было перейти по подъемному мосту; затем через темные низкие ворота попадали во двор. Его обступали почти глухие стены из темного камня, скрывавшие под собой страшные подземелья, откуда никто не выходил. Снова ворота, за ними другой двор, побольше. В глубине возвышалось довольно элегантное здание, украшенное знаменитыми часами: их держали два человека, мужчина в расцвете лет и дряхлый старик, прикованные за шею, ноги и талию, концы их оков обвивали циферблат и сплетались спереди в огромный узел. В коридорах, потрескивая, горели факелы. Когда по ним проводили узника, караульный кричал: «К стене!», и все стражники тотчас отворачивались лицом к стенке.
Tags: Вселенная мушкетеров
Subscribe

Posts from This Journal “Вселенная мушкетеров” Tag

promo roman_rostovcev december 8, 2015 15:10 20
Buy for 50 tokens
SH.
В своё время, пару лет назад, я написал набор из 12 небольших эссе о Шерлоках: https://yadi.sk/i/PivgitK9v2hze Это сравнительные эссе о классическом Шерлоке Дойла и Шерлоке из британского сериала. Своего рода энциклопедия конспирологии на викторианской основе:) Если хотите помочь автору:…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments