roman_rostovcev (roman_rostovcev) wrote,
roman_rostovcev
roman_rostovcev

ВСЕЛЕННАЯ МУШКЕТЕРОВ. АКАДЕМИЯ КУРТУАЗНЫХ НАУК

Самая старинная Академия в Европе была основана в 1323 году в Тулузе семью богатыми горожанами – семью трубадурами, членами «Братства веселой науки», которые призвали всех труверов и менестрелей Лангедока принять участие в состязании поэтов. Состязание назначили на 1 мая, а вручение приза победителю (золотой фиалки) должно было состояться 3 мая следующего года. Так и повелось из века в век.

Впоследствии к золотой фиалке добавились еще два приза: серебряный ноготок и золотой цветок шиповника. Эти призы учредили тулузские капитулы, поощрявшие искусства в Лангедоке и сочинение стихов на своеобразном южном диалекте. С 1515 года «Братство веселой науки» изменило свое название на «Общество цветочных игр». Тогда же заговорили о Клементине Изор (1450—1500), уроженке Тулузы, давшей обет безбрачия из любви к рыцарю, павшему в бою, и неоднократно побеждавшей на поэтических состязаниях. Она стала музой «Цветочных игр», спасла их от забвения, и сама вручала призы победителям. После смерти она завещала городу все свое состояние, при условии, что капитулы будут содержать «Общество цветочных игр».

Многие сомневались в существовании Клементины, хотя имя ее отца, Луи Изора, было вписано в городской реестр. Чтобы развеять сомнения, капитулы заказали в 1627 году статую благодетельницы. Трудно понять причину, но статую собрали из фрагментов: голову взяли от одного надгробия из церкви Аураты, а тело (кроме одной руки) – от другого надгробия, из семейного склепа Изальгье. На протяжении XVII века популярность «Цветочных игр» сошла на нет.

Литературной и художественной столицей стал Париж: туда теперь стремились поэты, художники, музыканты. Там была основана Французская академия, которую Вольтер считал главной заслугой Ришелье. Однако она была создана не вдруг и не на пустом месте: гениальный королевский министр лишь направил события в нужное русло и придал стихийным литературным собраниям упорядоченную форму.

Предтечей Академии стал кружок «друзей Валентина Конрара» (1603—1675). Этот человек, коренной парижанин, происходил из буржуазной кальвинистской семьи; отец предназначал его к занятиям финансами, а потому не дал сыну никакого образования. Только после смерти отца Конрар смог удовлетворить свою природную склонность к занятиям изящной словесностью. Он изучил испанский и итальянский, но вот латынь и греческий ему не дались. Подобно ростановскому Рагно из пьесы «Сирано де Бержерак», Конрар привечал у себя литераторов, которым старался подражать, кормил их и ссужал деньгами. В его доме на улице Сен-Мартен, в центре Парижа, собирались Годо, Гомбо, Шаплен, Жири, Абер де Серизи (комиссар артиллерии), его брат аббат Серизи, Мальвиль и Монмар. В 1632 году в этот узкий кружок проникли королевский советник Жан Демаре и кардинальский любимец Франсуа де Буаробер: первый – чтобы прочесть первый том своего романа «Ариадна», а второй – поскольку человек его положения вхож везде. Впрочем, он тоже был литератором: сочинял трагедии, комедии и трагикомедии; впоследствии Мольер позаимствовал две сцены из его пьесы «Прекрасная жалобщица» для своего «Скупого».

Франсуа Ле Метель де Буаробер (1592—1662) был записным шутником и остроумцем; в 1630 году он отправился в Рим, и папа Урбан VIII, покоренный его шутками, подарил ему приорство в Бретани. Буаробер принял сан, стал каноником в Руане, но по-прежнему вел развеселую жизнь. Когда его, как положено, представили Ришелье, тот тоже подпал под его обаяние. Веселый аббат передавал кардиналу придворные сплетни, шутил, острил. Однажды Ришелье серьезно заболел, и его личный врач сказал: «Монсеньор, мы сделаем все, что в наших силах, но все наши снадобья бесполезны, если не добавить к ним одну-две драхмы Буаробера». Средство подействовало, и Буаробер стал королевским духовником, государственным советником и получил дворянство для всей семьи.

Он-то и донес кардиналу о «тайном обществе», собирающемся на квартире у Конрара. Ришелье, главной заботой которого было укрепление престижа Франции на мировой арене, тотчас пожелал придать этим литературным собраниям законную основу и характер государственного учреждения. Но некоторые из «друзей Конрара» восприняли эту идею без восторга: Серизи, не издававшийся автор, был интендантом герцога де Ларошфуко, который отсидел неделю в Бастилии по милости кардинала; Мальвиль был секретарем Франсуа де Бассомпьера, который из Бастилии еще не вышел, а потому всей душой ненавидел Ришелье. Они призывали товарищей сохранять независимость, но Буаробер запугал Шаплена гневом кардинала, ярко живописав все опасности борьбы с главным министром короля (благо, за примерами далеко ходить было не надо).

Второго января 1635 года Ришелье получил жалованные грамоты на учреждение Французской академии за подписью короля. Парижский Парламент из мелкой мести не регистрировал их целых два года.

Главный королевский министр мыслил себе Академию как некий интеллектуальный олимп, объединяющий все великие умы своего времени, поэтому, помимо литераторов, ее членами стали дипломаты Ботрю и Сервьен, математик Баше, врач Лашамбр. И все же главной целью этого учреждения было очистить и упорядочить французский язык путем издания Словаря, Поэтики и Грамматики (за все время существования Академии ее члены справились только с первой задачей). Конрар стал ее первым постоянным секретарем и успешно исполнял эту должность целых сорок лет. Поскольку Конрар женился, то, чтобы его не стеснять, собрания перенесли к Демаре, на улицу Клошперс, оттуда – к Шаплену, на улицу Сенк-Диаман, потом к Монмару на улицу Сент-Алуа. Так и переезжали по кругу, пока окончательно не обосновались у аббата де Серизи, приживала канцлера Сегье, в особняке на улице Гренель-Сент-Оноре. Канцлера тоже сделали членом Академии, а постоянную прописку Академия получила только через пятнадцать лет.

Академиков было сорок; они избирались пожизненно и сохраняли за собой этот титул навеки, а потому получили прозвание «Бессмертных» (все тонкости, связанные с ритуалом избрания и вступления в члены Академии, сложились позже). Первыми академиками стали «друзья Конрара», а также Вожла, Коллете, Сент-Аман, Ракан, Гез де Бальзак и Вуатюр – завсегдатаи салона маркизы де Рамбуйе.

Итальянка Катарина де Вивонн (1588—1665) в 1600 году вышла замуж за маркиза де Рамбуйе, которому потом родила семерых детей. При этом она не могла похвастаться крепким здоровьем; поездки ко двору ее утомляли, и она сумела привлечь в собственный дом на улице Сен-Тома-дю-Лувр изысканное общество и вести такую же блестящую жизнь, как у себя на родине – в Италии. «Несравненная Артеника» (эту анаграмму ее имени придумал поэт Малерб), красивая, добродетельная, но не ханжа, образованная, но не «синий чулок», сделала свой «голубой салон» «средоточием хорошего вкуса и благопристойности». В отличие от других парижских салонов здесь главенствовали женщины; маркиза специально привлекала в свой особняк молодых, образованных и умных девушек. Занимать гостей ей со временем начали помогать дочери – Жюли и Анжелика.

В 1620—1625 годах среди гостей очаровательной маркизы были епископ Люсонский (будущий кардинал Ришелье), принцесса де Конти (подруга Марии Медичи, вошедшая после ее изгнания в ближний круг Анны Австрийской), писатели Малерб, дез Ивето, Ракан, Вожла и другие. С 1625 по 1648 год им на смену пришли знатные вельможи: герцог Энгьенский, будущий Великий Конде, и его сестра мадемуазель де Бурбон, герцог де Ларошфуко, герцог де Монтозье, который потом женился на Жюли, а также писатели новой волны: Вуатюр, Жорж и Мадлен де Скюдери, Бенсерад, Скаррон; время от времени Пьер Корнель читал там свои новые пьесы. Но после замужества Жюли и смерти Вуатюра популярность салона постепенно сошла на нет, он уступил пальму первенства другим, более оживленным кружкам – в том числе салону мадемуазель де Скюдери.

Винсент Вуатюр (1598—1648) с детства писал латинские стихи и стансы. Он умел польстить кому надо; пленившись его стихами, Гастон Орлеанский осыпал его благодеяниями и дал ему должность: представлять послов. Сохранив верность Гастону и вместе с ним покинув Францию, Вуатюр конечно же навлек на себя немилость Ришелье, но сумел покорить и его, прислав восторженно хвалебное письмо на взятие французами Корби (1638). Он как никто другой олицетворял собой дух эпохи: живой, изобретательный, льстивый, манерный и утонченный; он ввел в обиход романсы на испанский манер, что не могло не понравиться Анне Австрийской. Образованный и остроумный, автор веселых куплетов и непревзойденный мастер каламбуров, он был кумиром публики и душою общества. В салоне Рамбуйе он постоянно затевал всякие проказы. Однажды, когда ему не удалось развеселить маленькую мадемуазель де Бурбон, которая была больна, шуточный «суд» приговорил его к подкидыванию на одеяле к потолку.

Он же придумал игры, в которые играли в этом кружке, например, «похищенное сердце» (нужно было отыскать похитительницу), «охота на любовь» (найти того, кто таится в глазах какой-либо дамы), «корзиночка» («Я люблю того-то или ту-то за такие-то достоинства или такие-то недостатки»), игра в буквы (все ответы должны начинаться с условленной буквы). Не все проделки Вуатюра были утонченными: однажды он притащил с улицы двух поводырей медведей, и маркиза чуть не умерла от страха, неожиданно увидев возле самого своего лица медвежью морду. Благородная дама отомстила шутнику гораздо изящнее: велела аккуратно вклеить в старую книгу сонетов новое произведение Вуатюра и оставила ее раскрытой на столе; сбитый с толку поэт в конце концов решил, что действительно скопировал этот сонет.


Посетители салона много читали и, вдохновившись «Астреей» Оноре д'Юрфе (1567—1625), взяли себе прозвища из романа: госпожа де Рамбуйе стала Артеникой, Жюли – Меланидой, Монтозье – Меналидусом, Вуатюр – Валером, а аббат Годо – «карликом Жюли». Они со знанием дела участвовали в литературных спорах, вращавшихся вокруг тонкостей грамматики и стиля, и стояли у истоков «прециозности» – особой, чересчур возвышенной манеры выражаться, впоследствии высмеянной Мольером в комедии «Смешные жеманницы». Больше всего в этом отношении усердствовал Клод Фавр де Вожла (1585—1650) – член-учредитель Французской академии, руководивший составлением академического словаря: он изъяснялся исключительно «высоким стилем», который был уместен разве что в античных трагедиях. Впрочем, он действительно переводил Квинта Курция. Вслед за Малербом Вожла стремился «облагородить» французский язык, выводя литературную норму из «установившегося обычая» в придворном обществе и между известными писателями. Его авторитет был высок, и Корнель исправлял по нему свои трагедии.

Что касается самого Франсуа де Малерба (1555—1628), то он потратил всю свою жизнь на то, чтобы очистить и упорядочить французский язык, изгнав из поэзии барочный маньеризм стихотворцев минувшего века. Первый теоретик искусства классицизма, он заслужил прозвище «Законодателя с Парнаса», а его мелодичная лирика долго считалась образцом для подражания.
Учеником и другом Малерба был Онора де Бюэй, маркиз де Ракан (1589—1670). Он рано осиротел, был от природы робким и неловким, к тому же картавил и заикался. Но его неловкость не помешала ему сражаться на войне, в частности, принять участие в осаде Ла-Рошели, а непопулярность у женщин – писать нежные элегии и стансы.

Главным занятием в салоне была утонченная беседа, а главной ее темой – любовь. Психологические споры велись, например, на такие темы: «Необходима ли красота, чтобы зародить любовь?», «Совместимы ли брак и любовь?», «Замешательство, в котором оказывается человек, когда сердце подсказывает ему одно, а разум – другое».

Салон Рамбуйе был не только литературным, но и музыкальным. Там пела мадемуазель Поле, там устраивали маскарады. Бывало, что завсегдатаи кружка уезжали за город, в замок Рамбуйе, чтобы устроить там «завтрак на траве». Как во времена Екатерины Медичи, девушки наряжались нимфами, и все танцевали под звуки скрипок, спрятанных в кустах.

По счастью, «прециозный» стиль был не единственным, существовавшим тогда во французской литературе. Марк-Антуан Жирар де Сент-Аман (1594—1661) стал родоначальником бурлеска. Он был родом из семьи протестантов; его отец двадцать два года командовал эскадрой английской королевы Елизаветы и три года провел в плену в Константинополе. Два его брата погибли в сражениях с турками. Сам Сент-Аман много колесил по белу свету, посетил несколько стран Европы, Северную Америку, Сенегал и Индию. Он говорил на нескольких языках, увлекался музыкой, живописью, наукой. В восемнадцать лет он пришел в Париж и познакомился с некоторыми придворными Людовика XIII, став сотрапезником герцога де Реца. Его ода «Об одиночестве», написанная в 1619 году, имела большой успех; ее перевели на несколько языков, ей подражали. Все произведения Сент-Амана резко отличались от академической традиции, хотя он стал членом Французской академии с самого ее основания. Автор «Комического Рима» (издатель этого произведения чуть не угодил на костер) взял на себя составление «комической» части Словаря. Он отказывался подчиниться правилам, предписываемым Малербом, и уже во второй половине XVII века о нем забыли – чтобы вспомнить в XIX и назвать одним из самых оригинальных и «прогрессивных» литераторов своего времени.

«Оду об одиночестве» часто приписывали Теофилю де Вио (1590—1626). Этот талантливый поэт прославился в легком жанре, писал эпиграммы, сатиры, эротические оды, которые ходили в списках, либретто балетов и маскарадов («Пирам и Фисба»). В двадцать лет он явился из своей провинции Аженэ в Париж и заручился покровительством герцога де Монморанси, который потом не раз его выручал, когда у Вио возникали проблемы из-за пасквилей на короля и его фаворита Люиня. Впрочем, Вио не был принципиален: эпиграммы он сочинял за деньги, но и сам нередко платил за богатых придворных на пирушках, стараясь заручиться их благорасположением. Жизнь он вел далеко не праведную, и когда в 1622 году разразился скандал с изданием стихотворного сборника «Сатирический Парнас» (чистая порнография), Вио называли одним из авторов, хотя, вероятно, он не имел к этой книге никакого отношения. Как бы то ни было, суд приговорил его к сожжению; одного из уличенных авторов, Бартело, – к повешению его изображения, Коллете – к изгнанию на девять лет. Приговор в отношении Вио привели в исполнение на его изображении, а самого поэта спрятали друзья. Он бежал на север, добрался до Сен-Кантена, но там его настигли напавшие на его след шпионы и привезли в Париж. Толпа сбежалась посмотреть, как его ведут в Консьержери; в тюрьме его посадили в камеру Равальяка (убийцы Генриха IV). Целых полгода Вио не вызывали на допрос, но это время не прошло впустую: он начал читать Платона, Блаженного Августина и писать добротную прозу. А тем временем религиозный фанатик-иезуит Франсуа Гарасс и ученик иезуитов Гез де Бальзак вели против него клеветническую кампанию.

Жан Луи Гез де Бальзак (1594—1654) некогда был другом Теофиля де Вио; они вместе ездили в Голландию, но там рассорились: Вио потом назвал его завистливым, вспыльчивым, мстительным, трусливым и лукавым. В Голландии Бальзак издал «Политическое рассуждение французского дворянина», пропагандировавшее свободу и Реформацию; одновременно он вместе с Вио вел распутную жизнь, которая подорвала его здоровье. Вернувшись во Францию, Бальзак нашел себе покровителя – кардинала де Лавалетта, и вместе с ним побывал в Риме. Его излюбленным литературным жанром был эпистолярный, причем Бальзак сам себя расхваливал. Он бывал в салоне маркизы де Рамбуйе, но затем, недовольный, что ему не дают большой должности (Ришелье, не любивший просителей-хвастунов, сделал его лишь придворным историографом), удалился в родовое поместье, снискав прозвище «затворника из Шаранты». Он вел переписку с Вуатюром, принимал гостей, писал свои «Письма», проповедуя очищение французского языка от эллинизмов и латинизмов.

Но вернемся к судьбе Вио: процесс над ним начался 1 сентября 1625 года и стал одним из самых громких для своей эпохи. Поэта приговорили к вечному изгнанию с конфискацией имущества и дали ему две недели на то, чтобы покинуть Францию. Вио схитрил: потребовал себе денег на дорогу и экипаж, а пока его просьба рассматривалась и отвергалась, укрылся у Монморанси в Шантильи. Там он жил, переделывал старые произведения, писал новые; потом, когда страсти улеглись, вернулся в Париж, но умер от скоротечной болезни.

Чтобы не быть голословными, говоря о французской поэзии начала XVII века, мы приведем здесь один из сонетов Теофиля де Вио, посвященный Монморанси: спустя много лет творчество поэта заинтересовало переводчицу М. Квятковскую:
Я вас поцеловал в неверном сновиденье,
И пусть Амур еще огня не угасил,
А все же поостыл мой неуемный пыл
И распаленных чувств утихло возбужденье.
Теперь моей душе, похитив наслажденье,
Вольно его презреть? Я от плода вкусил
Полуутешенный, отказы вам простил
И вновь уверовал в свое выздоровленье.
И чувства, наконец, узнали мирный сон,
И после двух ночей утих мой жалкий стон,
Ваш призрак отлетел и дал очам свободу.
Что сон бесчувственен, я слыхивал не раз;
Но, сжалясь надо мной, он изменил природу:
Он сострадательней и человечней вас.

Людовик XIII поэзию не любил. Он предпочитал книги о войне, об охоте и об истории, непременно с иллюстрациями. Вместе с тем король тонко чувствовал прекрасное и изящное: он был известным конхиофилом, то есть собирателем морских раковин, и обладал обширной их коллекцией. Благодаря ему конхиофилия вошла в моду при дворе и среди аристократии, это увлечение указывало на утонченность вкуса. Людовику были близки музыка и живопись: он сам сочинил «Мерлезонский балет» и неплохо рисовал, делая забавные шаржи пером на своих придворных. Одно время король брал уроки пастели у своего придворного художника Симона Вуэ.

Симон Вуэ (1590—1649) родился в Париже. Как и его брат Обен, он стал учеником своего отца, посредственного живописца. Однако мальчик рано обнаружил свое дарование: он писал неплохие портреты и уже в четырнадцать лет получил приглашение поработать в Англии. В 1611 году он вместе с французским послом побывал в Константинополе и, один раз увидев султана Ахмета I, написал очень похожий его портрет. Он побывал в Италии, и Веронезе и Караваджо стали для него образцами для подражания. Папа Урбан VIII заметил талантливого юношу и поручил ему роспись церквей Святого Петра и Святого Лаврентия. После этого молва о французском живописце дошла и до его родины; Людовик XIII вызвал его в Париж и сделал своим придворным художником с приличным пенсионом.

На Вуэ посыпались заказы: росписи для церквей, особняков, замков (художник хорошо знал архитектуру и был умелым декоратором). Король заказал ему плафоны и панно для Лувра, Люксембургского дворца, замка Сен-Жермен-ан-Лэ; Ришелье в 1632 году – росписи для Пале-Кардиналь и замка Рюэй; вельможи выстраивались к нему в очередь; среди прочих, Вуэ работал над галереей в замке Шилли маршала д'Эффиа – отца королевского фаворита Сен-Мара.

Количество загубило качество: подобно художнику из гоголевского «Портрета», Вуэ стал работать шаблонно, небрежно, наспех; рисовал профили на одно лицо, свел цветовую гамму к трем основным тонам: красному, серому и зеленому, не выписывал детали. Зачастую он делал лишь наброски на картоне, а саму роспись поручал своим ученикам. Конечно, нет худа без добра: Вуэ стал основателем первой французской художественной школы, из которой вышли Лебрен, Дюфренуа, Лесюёр, Миньяр и пр. Большая часть его работ погибла во время Великой французской революции; в Лувре сохранились лишь несколько картин, в том числе портрет Людовика XIII, «Христос на кресте», «Христос в могиле», «Аллегория Богатства» и др.

До Симона Вуэ в Европе существовали две признанные художественные школы: итальянская и фламандская. Филипп де Шампень (1602—1674), родившийся в Брюсселе, с двенадцати лет учился азам мастерства у местного живописца Жана Буйона. По рождению он был французом, его семья была из Реймса, и отец готовил сына совсем к другой карьере, но был вынужден уступить, поняв, что любовь сына к рисованию – не прихоть, а призвание. Шампень поучился у миниатюриста, затем у знаменитого пейзажиста Фукьера. Ему очень хотелось бы поступить в мастерскую к Рубенсу в Антверпене, но уроки там стоили слишком дорого, родителям Филиппа они были не по карману. Тогда он решил заняться самообразованием и отправиться в Италию – через Париж. В Париже он застрял и начал работать сам, чтобы разжиться деньгами. По счастливому стечению обстоятельств в одном доме с ним поселился Никола Пуссен, недавно вернувшийся из Флоренции.

Никола Пуссен (1594—1665) был родом из Андели в Нормандии. Религиозные войны XVI века окончательно разорили его семью, так что мальчик смог получить только начальное образование и узнать азы латыни. У него был художественный дар, но уроки рисунка, живописи, гравюры он смог брать только с восемнадцати лет. Через год он отправился в Париж – без денег, пешком, зарабатывая по дороге малеванием вывесок. К счастью, в столице на него обратил внимание один дворянин из Пуату, помог деньгами, пристроил в мастерскую фламандского мастера, познакомил с придворным математиком Куртуа, у которого были гравюры с работ Рафаэля и Джулио Романе, а также оригинальные рисунки итальянских мастеров. Эти два художника стали учителями для молодого Пуссена.

Он отправился в Италию, думая, что сможет зарабатывать на жизнь, продавая по дороге свои картины. Но дойти он сумел только до Флоренции: юноша почувствовал, насколько его мастерство еще несовершенно; до Рима ему не добраться. Однако и пребывание во Флоренции не пропало даром: изучая работы Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэля, Пуссен понял, что их мастерство основано на глубоких научных знаниях. Вернувшись в Париж и познакомившись с Шампенем, Пуссен вместе с новым другом взялся за изучение естественных наук, необходимых художнику: анатомии, оптики, перспективы.

Им обоим удалось попасть в число художников, занимавшихся росписью нового Люксембургского дворца, после чего жизненные пути друзей разошлись. Шампень влюбился в дочь руководителя работ Дюшена, но тот, казалось, был раздосадован чрезмерными похвалами в адрес молодого живописца, оставлявшими в тени его самого. Чтобы «не дразнить гусей», Шампень уехал в Брюссель, и там его настигло известие: Дюшен умер, а он сам назначен на его место с пенсионом в 1200 ливров и проживанием в Люксембургском дворце. Он тотчас вернулся в Париж и женился на любимой. Ему тогда было двадцать шесть лет.

А Пуссен, заработав немного денег, решил снова отправиться в Италию, но в Лионе заболел и был вынужден вернуться в Париж. В 1623 году иезуиты праздновали канонизацию основателя своего ордена Игнатия Лойолы и объявили по этому случаю конкурс картин. Пуссен наспех набросал шесть произведений, которые, однако, затмили собой все другие работы, представленные на конкурс. Они привлекли внимание и модного итальянского поэта Марино, которого пригласили к французскому двору. Поэт познакомился с живописцем, представил его при дворе и занялся его классическим образованием: пока Пуссен рисовал, Марино читал ему своего рода лекции по философии, древней истории и истории искусства. Через год он взял своего протеже с собой в Рим, но вынужден был оставить его там и отправиться по делам в Неаполь, где и умер. Пуссен снова остался один, без средств и без связей, вынужденный работать за гроши. Удача все же не отвернулась от него: незадолго до отъезда Марино успел представить Пуссена кардиналу Барберини, и тот открыл французу двери своей картинной галереи, а потом составил протекцию перед папой. Пуссен проработал в Италии шестнадцать лет.

Тем временем Шампень писал картины на религиозные темы для кармелиток из Валь-де-Грас; затем Людовик XIII заказал ему большую картину: он, коленопреклоненный, перед Христом – в память об обете, который он принес, когда был при смерти в Лионе, в 1630 году. Ришелье тоже сделал ему несколько заказов для своего дворца, в том числе портреты себя самого и короля, росписи плафона и одной стены в галерее (противоположную стену расписывал Вуэ), а также роспись купола новой часовни при Сорбонне. (Кардинал был знатоком живописи и большим любителем прекрасного: только в Пале-Кардиналь находились двести пятьдесят картин кисти Леонардо да Винчи, Рафаэля, Тициана, Караваджо, Рубенса, а также Пуссена и Клода Лоррена.)

Выполняя все эти заказы, Шампень, однако, оставался штатным художником королевы-матери и не мог ничего делать без ее разрешения. Ришелье предложил ему перейти к нему на службу, но Шампень отказался. Кардинал затаил обиду, и первым придворным художником был назначен Пуссен, которого король вызвал в Париж из Рима. Пуссен приехал в 1641 году и занялся украшением галереи Лувра, но ему было тяжело дышать в атмосфере подлых интриг и клеветнических наветов; он отказался от должности и уехал обратно в Италию, хотя Шампень всеми силами пытался его удержать. Когда в 1648 году была основана Академия художеств, Филипп де Шампень стал одним из ее первых членов.
Tags: Вселенная мушкетеров
Subscribe

Posts from This Journal “Вселенная мушкетеров” Tag

promo roman_rostovcev декабрь 8, 2015 15:10 20
Buy for 50 tokens
SH.
В своё время, пару лет назад, я написал набор из 12 небольших эссе о Шерлоках: https://yadi.sk/i/PivgitK9v2hze Это сравнительные эссе о классическом Шерлоке Дойла и Шерлоке из британского сериала. Своего рода энциклопедия конспирологии на викторианской основе:) Если хотите помочь автору:…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments