roman_rostovcev (roman_rostovcev) wrote,
roman_rostovcev
roman_rostovcev

ЭПОХА ПЕРЕВОРОТОВ. ОПАЛА МЕНЬШИКОВА

25 мая архиепископ Феофан обручил императора с княжной Марией, ставшей официально «Обрученной Его императорского величества невестой-государыней принцессой Марией Александровной». Ее имя отныне поминалось в церквах наряду с царским именем. Соответственно произошли изменения в придворной иерархии: после императора Петра II шла великая княжна – его сестра Наталья Алексеевна, на которой Меншиков хотел впоследствии женить сына Александра, затем старшинство имела Мария Меншикова, и лишь после нее следовала цесаревна Елизавета Петровна.
Марии был определен придворный штат, который по числу людей и суммам денежных расходов превосходил штат и великой княжны Натальи Алексеевны, и цесаревны Елизаветы Петровны. Сразу после помолвки Мария написала австрийской императрице Елизавете письмо с известием об этом событии и, следуя по стопам своего бесцеремонного отца, назвала императрицу «теткой», чем были весьма шокированы в Вене, но, зная о влиянии Меншикова в русских делах, промолчали.

В этой новой придворной иерархии уже не было Анны Петровны – герцогини Голштинской. Как мы помним, летом 1727 года Меншиков наконец выжил из России Карла-Фридриха, который вместе с женой покинул страну. Напоследок светлейший, довольно бесцеремонно поторапливавший герцогскую семью с отъездом, нарушил Тестамент Екатерины: отменил те его положения, которые обеспечивали дочери Петра доходы от острова Эзель (ныне Сааремаа). Был беспощаден светлейший и в преследовании своих недоброжелателей. Никаких традиционных амнистий в связи с воцарением Петра II Меншиков не допустил, и престарелый Петр Андреевич Толстой под конвоем восьмидесяти солдат отправился на Соловки, где и умер в 1729 году в заточении. Остальные преступники начали свой длинный путь в Сибирь. При Анне, в 1731 году, Г.Г.Скорняков-Писарев стал даже воеводой Охотска – базы экспедиций Беринга; через восемь лет на этом посту его сменил другой участник «дела» 1727 года – А.М.Девьер. И только Елизавета вернула обоих из сибирской ссылки.

Амнистия времен господства Меншикова коснулась только одного человека – старицы Елены, в миру Евдокии Федоровны Лопухиной, бывшей царицы и родной бабушки Петра II. В 1718 году после так называемого «суздальского розыска», составлявшего часть дела царевича Алексея, старица Елена была переведена из Москвы в Ладогу в монастырь, где содержалась в столь тяжелых условиях, что страдала от них и охрана бывшей царицы. Меншиков, составивший инструкцию о «крепком» содержании старицы, даже не ответил на письмо капитана Маслова, писавшего в 1720 году, что старице Елене необходимо построить келью, «потому что в сие зимнее время от стужи и от угара зело изнуревается и одержима болезнию». В марте 1725 года, уже при Екатерине I, Евдокию перевели в Шлиссельбург – «государеву тюрьму», из которой выхода уже не было. Но в июле 1727 года светлейший вдруг неожиданно написал бывшей царице весьма ласковое письмо: «Государыня моя, святая монахиня!.. От всего моего сердца желаю, дабы Вам, с помощию Божиею, в добром здравии прибыть в Москву и там бы Ваше монашество видеть и свой должный отдать Вам поклон. Жена моя, и дети, и обрученная государыня невеста, и свояченица наша Варвара Михайловна Вашей милости кланяются».

Перемена в отношении светлейшего к знатной узнице понятна: бабушка нового государя – это не вчерашняя Дунька, ненавистная постриженная жена господина, с которой можно было поступать как заблагорассудится, по преимуществу – сурово. Но почему Меншиков горячо желает встретиться с экс-царицей в Москве, а не в Петербурге, куда из Шлиссельбурга по Неве плавания всего лишь один-два дня? В этом-то и состояла хитрость временщика. Он не хотел конкуренции, и старицу Елену, не дав ей даже познакомиться с внучатами, отправили прямо в Москву, в Новодевичий монастырь. Позже она жаловалась царю, что «князь Меншиков, не допустя до Вашего величества, послал меня за караулом к Москве». В итоге интриги Меншикова внука своего бывшая царица впервые увидела лишь в начале 1728 года, когда сам Меншиков уже сидел под арестом в Ранненбурге и ждал решения своей судьбы.

Но все же все свое внимание Меншиков устремлял на «сделанного» им государя Петра II. Он находился под особым присмотром светлейшего, его родных и доверенных людей. Мальчик был даже поселен в Меншиковском дворце, позже туда перевезли все его вещи и необходимую мебель. До свадьбы было далеко – жениху не исполнилось еще и двенадцати, – но Александр Данилович по этому поводу не унывал. Он начал приручать юного императора и часто, забросив все государственные дела, разъезжал с мальчиком по городу, на верфь, в конюшню, обедал с ним, отправлялся за город на охоту.

В деле воспитания императора в нужном светлейшему духе Меншиков возлагал наибольшие надежды на Андрея Ивановича Остермана, которого еще до кончины Екатерины назначил воспитателем Петра, прогнав с этого места неугодного ему и ненадежного Семена Маврина. Остерман, наоборот, казался Меншикову надежным и послушным, и, когда мальчик оставался со своим воспитателем, Меншиков был спокоен – верный и боязливый Андрей Иванович не подведет! Увы! Андрей Иванович оказался смелее, чем думал светлейший. Заметив, как царь тяготится обществом Александра Даниловича, видя, как не нравится Петру его невеста Маша Меншикова, Остерман стал исподволь готовить мальчика к тому, чтобы тот высвободился из-под власти Меншикова.

В другой бы ситуации незаметная, «подпольная» работа Остермана, Ивана Долгорукого и стоявшего за его спиной клана Долгоруких, сблизившихся с юным императором, продолжалась бы долго, но тут внезапно, в середине июля 1727 года, Меншиков серьезно заболел и болезнь продолжалась больше месяца. Порой Александр Данилович был так плох, что даже думал о смерти, написал духовную, политическое завещание и несколько писем влиятельным сановникам с просьбой не оставить в беде его семью. Этих пяти-шести недель оказалось достаточно, чтобы будущий царственный зять светлейшего глотнул свободы, сдружился с людьми, которые исполняли любое его желание и настраивали против властного опекуна. И первым среди них был князь Иван Долгорукий, гоф-юнкер Петра II. Он оказывал сильнейшее влияние на мальчика-царя. Вероятно, подозревая об этом, Меншиков еще весной 1727 года запутал князя Ивана в «деле» Толстого и Девьера, обвинив гоф-юнкера в противодействии браку Петра и Марии. По приговору императрицы Екатерины Ивана было приказано «отлучить от двора и, унизя чином, написать в полевой команде», то есть отправить в полевую армию, так сказать, с глаз долой. И вот теперь, летом, князь Иван каким-то образом – вероятно, благодаря влиянию своего клана, выплыл на поверхность и вновь возник возле Петра II. Надо полагать, что ничего хорошего о своем гонителе он рассказать царю не мог.

К августу Меншиков поправился, но он уже застал новую ситуацию – царь стал явно избегать компании светлейшего. Но Александр Данилович, будто не чувствуя этого, продолжал жить, как жил раньше: в государственных делах и хлопотах по строительству своего загородного дворца в Ораниенбауме, куда он и уехал 18 августа. Царь же в это время перебрался в Петергоф. Необходимо отметить, что в Меншикове как будто что-то надломилось, – трудно поверить, чтобы он не понимал, что теряет инициативу, влияние на царя и дает тем самым своим врагам шанс свергнуть его, светлейшего князя. Ему, «полудержавному властелину», первейшему вельможе, перед которым совсем недавно все пресмыкались, не могло быть неясным, что если на его именины 30 августа в Ораниенбаум не приехал не только царь, но и виднейшие сановники, то дело действительно принимает серьезный оборот.

Но Меншиков был увлечен достройкой и освящением своей церкви в Ораниенбауме, причем на церемонии освящения опять не было царя, заранее приглашенного на этот торжественный акт. 5 сентября светлейший вернулся в Петербург, еще через два дня приехал царь и демонстративно поселился не у него, а в своем Летнем дворце.

Это был формальный разрыв. Но Александр Данилович медлил, не предпринимая для собственного спасения никаких решительных действий. А врагам светлейшего следовало бы их ожидать – ведь они знали, с кем имеют дело. Именно Меншиков за четыре месяца до описываемых событий совершил невероятное, коренным образом изменил династическую ситуацию в свою пользу и, несмотря на сопротивление многих вельмож, вышел из борьбы победителем исключительно благодаря свойственной ему энергии, «пронырству», инициативе и бесцеремонной нахрапистости. В сентябре же перед нами как бы другой человек – вялый и пассивный. Нельзя сказать, что светлейший сидел сложа руки: он, прося содействия, писал письма сотоварищам по Совету, великой княжне Наталье, виделся с царем, в том числе и накануне своего крушения. Но, тем не менее, его как будто подменили. 6 сентября – до опалы оставалось всего два дня – Меншиков, просидев в Совете полтора часа, «изволил выехать и, объехав кругом своего саду, прибыл в дом свой в 12 часу». Читаешь эти строки из «Повседневных записок» и думаешь: «Какой еще сад?! Все созданное им трещит и рушится, а он осматривает осенний сад!».

А вот одна из последних записей от 8 сентября: «В 8 день, в пяток (то есть в пятницу), его светлость изволил встать в 6 часу и вышел в предспальню; у его светлости были генерал-лейтенант Алексей Волков, Салтыков, тайный секретарь Макаров, генерал-майор князь Шаховской, Фаминцын, с которыми изволил его светлость разговаривать, в 10 часу кровь пущать, в 2 пополудни его светлость сел кушать в предспальне, при столе были Волков, Фаминцын, в 3 откушали, и его светлость изволил быть в предспальне; в 10 покушав, изволил идти опочивать. Сей день было пасмурно и дождь с перемежкою».

Если не знать, что упомянутый в числе прочих посетителей генерал В.Ф.Салтыков именно в этот день объявил светлейшему о домашнем аресте, то можно подумать, что в жизни Александра Даниловича этот день 8 сентября был вполне обычным: светлейший принимал посетителей, обедал с гостями, ему пускали кровь (что делали в те времена частенько), и, поужинав, пошел почивать.

В чем же истинная причина такой медлительности, апатии светлейшего? Ведь он мог оказать сопротивление: гарнизон крепости, гвардейские и полевые войска, флот были послушны своему генералиссимусу, у него была реальная власть, авторитет у гвардейцев, помнивших его блестящие воинские заслуги; отблеск славы великого Петра лежал на нем, а не на его худосочном противнике Иване Долгоруком или Остермане. И то, что его враги действовали именем государя, значения не имело: энергичными, «суровыми» действиями можно было подавить их сопротивление, вырвать «любимого народом монарха из лап интриганов и изменников», представить в соответствующем указе все дело так, как в апреле 1730 года представила Анна Иоанновна, обвинившая Долгоруких в «нехранении здравия» Петра II, в пренебрежении его воспитанием, в казнокрадстве и т. д. В том, что Меншиков был способен на подобные решительные поступки, сомневаться не приходится: надуманное «дело» Толстого и Девьера – пример тому наиболее яркий и по времени самый свежий.

Почему, выслушав указ о домашнем аресте (причем никакого караула ни в этот день, ни на следующий в его доме выставлено не было), он обедал, ужинал, а потом пошел спать, а не оделся в мундир российского генералиссимуса, украшенный всеми мыслимыми звездами высших орденов России и окрестных стран, и не поехал в казармы к своим боевым товарищам, дабы «попросить защиты», направив их гнев против «интриганов», окопавшихся при дворе? Никогда мы не узнаем, о чем думал светлейший в эти дни и ночи петербургского сентября. Может быть, он думал, что его, «опору трона», минует горькая чаша, что его не посмеют тронуть? Может, он устал бороться, непрерывно и лихорадочно «выгребать» против течения и решил, что пусть все будет как будет. (Нечто подобное, как знает читатель, произошло в 1964 году с Н.С.Хрущевым.)

А скорее всего, Меншиков почему-то испугался, в нем вдруг сработали извечные механизмы русского менталитета, то, о чем позже, в конце 30-х – начале 40-х годов XVIII века, писал французский посланник маркиз де ла Шетарди о русской знати: «Знатные только по имени, в действительности же они были рабы и так свыклись с рабством, что большая часть из них не чувствовала своего положения». И стоило царю – единственному подлинному господину в стране, даже если это мальчишка, – нахмурить брови, как у самого высокопоставленного холопа сердце уходило в пятки и он начинал униженно кланяться. Так и Меншиков, почувствовав государев гнев, стал «давить на жалость» – посылать к царю плачущую жену с детьми, дабы они пали в ножки государевы и умоляли о помиловании. Тогда же он сам сел сочинять челобитную – рабское «письмишко» царю с мольбой о пощаде. «Всенижайше прошу, – пишет светлейший 8 сентября – автор хамского письма бывшему герольдмейстеру Санти, – за верные мои к Вашему величеству известные службы всемилостивейшего прощения и дабы Ваше величество изволил повелеть меня из-под ареста свободить, памятуя речение Христа-Спасителя: да не зайдет солнце во гневе Вашем».


Увы, поздно! Солнце царской милости уже зашло! И в одно мгновение Меншиков оказался у разбитого корыта. Его уже некому было поддержать: вчерашние друзья-союзники его стараниями оказались в казематах или ехали под конвоем в Сибирь, даже Ягужинский весной 1727 года происками светлейшего был выслан из столицы на Украину. Словом, вокруг Меншикова образовалась пустота: ни друзей, ни сообщников.
И все же предательской подножкой, решившей судьбу светлейшего, стала измена вице-канцлера Остермана. Александр Данилович не придал поначалу значения демонстративной дерзости будущего зятя. Даже живя вдали от Петра, он был спокоен, потому что рядом с мальчиком был «свой» человек – воспитатель Остерман, письма которого о воспитании и обучении юного царя успокаивали, усыпляли внимание светлейшего. 21 августа Остерман прислал притворно веселое письмо из Стрельны в Ораниенбаум, где светлейший поправлял свое здоровье после болезни: «Его императорское величество писанию Вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с Ея императорским высочеством сестрой (Натальей.) любезно кланяются… И хотя [я] весьма худ и слаб и нынешней ночи разными припадками страдал, однако ж еду». Здесь все перемешано: и лицемерие, и ложь, и правда. Правда была в том, что в самом деле Остерман не отпускал от себя царя ни на минуту, готовя юношу к решительным действиям против Меншикова. Все остальное было обманом и лицемерием. Когда светлейший понял смысл двойной игры Остермана, было уже поздно.

Оказавшись в изоляции, Александр Данилович, по-видимому, пытался сыграть на противоречиях кланов Долгоруких и Голицыных: сохранилось его торопливое письмо, написанное накануне ареста, 7 сентября, к фельдмаршалу М.М.Голицыну, которого он просил немедленно прибыть в Петербург и на подъезде к столице известить о своем прибытии. Но и это было уже поздно, да к тому же сбылись слова Ивана Бутурлина, как-то предрекавшего, что Голицыны ненадежны и рано или поздно предадут своего генералиссимуса. Действительно, Д.М.Голицын, попавший в Совет благодаря светлейшему, вместо того, чтобы прийти к Меншикову на помощь, сидел в Совете и в компании с другими вчерашними клевретами светлейшего, канцлером Головкиным, Апраксиным и Остерманом, обсуждал планы низвержения Меншикова и подписывал все необходимые для этого бумаги.

Развязка наступила 8 сентября 1727 года, когда был издан указ о «непослушании» всем указам и распоряжениям Меншикова. 9 сентября Совет обсудил докладную записку Остермана о судьбе опального вельможи, которого было решено сослать в его нижегородские имения и «велеть ему жить тамо безвыездно… А чинов его всех лишить и кавалерию (ордена) взять». Салтыков, столь отважно объявивший вчера еще всесильному Меншикову о домашнем аресте, был с указом послан вновь и вернулся со снятыми со светлейшего князя кавалериями орденов Андрея Первозванного и Александра Невского. Он же привез униженную просьбу арестанта о том, чтобы отправить его не в Нижегородскую губернию, а в Воронежскую – в его собственный город Ранненбург (ныне Чаплыгин Липецкой области), построенный светлейшим в виде крепости с гарнизоном и пушками.

Просьба эта была удовлетворена. 11 сентября вчерашний приятель светлейшего – секретарь Макаров по указу царя отобрал у князя «камень, яхонт большой», и после этого Меншиков вместе с конвоем двинулся из столицы. Выезд его произвел глубокое впечатление на жителей Петербурга. По недавно наведенному через Неву мосту переехали длинной вереницей 5 огромных карет-берлинов, 16 колясок и 11 фургонов. Меншикова сопровождали 127 человек челяди, причем многие ехали верхами и были вооружены.

Вскоре по указу Совета личная гвардия северного визиря в Тосно была разоружена. Отсюда 13 сентября жена Меншикова написала жене Остермана о болезни светлейшего и просила ходатайствовать перед царем, чтобы занедужившему Меншикову срочно прислали врача. «Пожалуй, моя матушка, – униженно заканчивает светлейшая княгиня, – хоть малое наше служение, напамятуй к себе, а паче прошу для Бога, не презри сего нашего слезного прошения». Но все уже напрасно – милосердия от верховников ждать не приходилось. Больного Меншикова повезли дальше в специальной качалке через Любань, Новгород, Валдай, Вышний Волочек. В Твери курьер нагнал Меншиковых и вернул Марии обручальный перстень, подаренный ею царю. Взамен был потребован перстень – подарок Петра II «невесте-государыне»: так помолвкабыла разорвана, а в Синоде уже срочно писали указ о «непоминовении» в церковных службах имени Марии.

Печальный поезд еще не доехал до Ранненбурга, как Остерман, к которому фактически перешли дела светлейшего по управлению государством, дал распоряжение о сборе компрометирующих князя материалов. А их накопилось немало – светлейший ведь давно не отличал государственной казны от собственного кармана. Но особенно помог верховникам русский посол в Стокгольме Николай Головин, приславший 3 ноября сообщение о том, что Меншиков в 1726 году якобы вел тайные переговоры со шведами о возвращении Швеции Риги, Ревеля и Выборга. Это было то, что нужно верховникам, – «измена»! Было приказано забрать все личные бумаги Меншикова, допросить его самого и его секретарей. Но доказать, что светлейший – изменник, было довольно трудно. На вопрос о том, не обещали ли шведы в обмен на Ригу, Ревель и Выборг сделать его князем в Ингрии и передать ему во владение Ревель, Меншиков резонно отвечал, что «Ингрия и так ево, к тому ж и Ревель». Допрашивавший Меншикова Плещеев все же больше интересовался не политикой, а драгоценными камушками Меншикова.

Он описал все богатства семьи светлейшего и вывез их в Москву, куда в начале 1728 года перебрался двор. Приведу несколько строк из описи гигантских богатств, накопленных светлейшим за долгие годы его неправедной жизни: «Подголовок дубовый, обит железом белым, под № 1, а в нем: 1) звезда алмазная ордена Св(ятого) Андрея, на ней крест яхонтовый, лазоревый, с коронкою алмазною, около креста слова и сиянья осыпаны искры алмазными в сияниях же… 2) звезда алмазная ордена Датскаго, на ней крест алмазной, около его больших алмазов 16, все в целости; 3) две звезды ордена Святого Андрея, низанные жемчюгом, в сиянии по краям… 8) запона алмазная под короною королевскою, в которой портрет государыни императрицы за стеклом, в ней больших алмазов 7, средних – 9, все в целости; табакерка с алмазами золотая… 78 пуговиц камзольных из душегрейки, алмазных в серебре… кусок золота литого… шпага алмазная, ефес – крючек и наконешник – золотые, на ефесе – 8 бриллиантов больших; чепь золотая, прусского Черного орла, в ней звезд и орлов 37, при ней кавалерия золотая с финифтью… чепь золотая ордена Датскаго, в ней 22 слона с финифтью… а между оными слонами 22 башенки золотые».


У супруги светлейшего Дарьи Михайловны было отобрано богатств не меньше: «1) брустик алмазной в серебре, в том числе больших алмазов 4; подвески алмазные ж…; 2) перышко серебряное с брилиантами и с червчетыми камушки; 3) петлица золотая с финифтью, в ней 11 алмазов; крест золотой, в нем 5 алмазов, да притом же на ленте большой алмаз; 5) крест алмазной в серебре, в нем больших алмазов 6, с мелкими бриллиантами…» и т. д. и т. п. Всего у жены, сына и двух дочерей отобрали 287 драгоценных предметов дивной красоты и огромной стоимости…

Вернувшись из царских покоев 9 февраля 1728 года Остерман объявил верховникам, что «Его императорское величество изволили о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда-нибудь послать, пожитки его взять…». 28 марта было вынесено окончательное решение: имущество и имения Меншикова конфисковать, его самого сослать в Сибирь, в город Березов, вместе с семьей, десятью слугами и двадцатью солдатами конвоя.

В восьми верстах от Ранненбурга офицер Мельгунов нагнал ссыльных, чтобы, согласно специальному указу Совета, обыскать – нет ли у арестантов лишних, сверх указа, вещей. Процедура известная в новейшей истории как «шмон» и чрезвычайно унизительная. И действительно, у Меншикова нашли лишние вещи: шлафрок изношенный, три черепаховых гребня, чулки касторовые ношеные, два колпака бумажных, две пары нитяных чулок, четыре простые скатерти и кошелек с 59 копейками… У женщин отобрали все теплые вещи, шелк, нитки и даже лоскутки для работы. На день каждому члену семьи выделили на пропитание по рублю, дали на всех посуду: котел с крышкой, 3 кастрюльки, 12 оловянных блюд и столько же тарелок, треногу. И ни одной ложки, вилки или ножа – не положено! Так начал светлейший свой последний путь по России…

Анисимов Евгений Викторович - Книга: "Россия без Петра: 1725-1740"
Tags: Эпоха переворотов
Subscribe

Posts from This Journal “Эпоха переворотов” Tag

promo roman_rostovcev декабрь 8, 2015 15:10 20
Buy for 50 tokens
SH.
В своё время, пару лет назад, я написал набор из 12 небольших эссе о Шерлоках: https://yadi.sk/i/PivgitK9v2hze Это сравнительные эссе о классическом Шерлоке Дойла и Шерлоке из британского сериала. Своего рода энциклопедия конспирологии на викторианской основе:) Если хотите помочь автору:…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments