roman_rostovcev

Categories:

ВОСЕМЬ ЗНАМЕН НАД ПОДНЕБЕСНОЙ. ВЫЗОВЫ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Два из четырех правлений первых маньчжурских императоров были необыкновенно долгими. Канси и его внук Цяньлун правили по 60 лет. Ну, если быть совсем точными – внук не 60, а 59. Он оставил трон в 1796 г. не по причине естественной убыли сил, а добровольно передав власть – потому что, следуя своим конфуцианским убеждениям, ни в чем не хотел превзойти великого деда. Китайцы, по столько лет, можно сказать поколениями жившие под эгидой все одного и того же императора, могли проникнуться чувством, что это нечто вневременное, неизменное. Тем более, что своего повелителя простому люду видеть не полагалось – когда по улицам проезжал императорский кортеж, запрещалось высовываться из окон. Нельзя было даже произносить его настоящее имя – вместо него употреблялся девиз правления. Иногда на стену Запретного города выходил глашатай и зачитывал высочайший указ, после чего совал его в клюв металлического феникса. Статуя спускалась на веревках вниз, декрет уносили к министрам – таким образом народ получал очередное руководство к жизни и деятельности. 

Жилось людям тогда сравнительно неплохо, вкусив по горло за свою долгую историю всяческих бед, китайцы вряд ли желали перемен. Так что императора можно было считать просто Сыном Неба – не вспоминая о том, что у него чужеземные корни.

Но все неплохое, так же как и все хорошее, когда‑нибудь кончается. А китайская история циклична, поэтому к концу XVIII в. стала вырисовываться примерно такая же картина, что и на предыдущих витках. Богатые становились еще богаче, многие в недавнем прошлом не богатые, но и не бедные становились их батраками или арендаторами (хорошо еще, если только должниками – хотя и в этом ничего хорошего). Нечистые на руку чиновники утаивали до половины налоговых сборов, а во время реконструкции защитных сооружений на Хуанхэ прикарманили 60 % казенных сумм. Когда после смерти императора Цяньлуна арестовали его первого министра Хэ Шэня и сделали обыск у него на дому – оказалось, что присвоенное им равняется двум государственным бюджетам.

Огромных расходов требовали военные походы и охрана протяженных, как никогда, границ. Основной, поземельный налог правительство старалось не увеличивать, но выдумывались все новые дополнительные поборы. Но, опять же – алчная чиновная братия держала карман наготове. Когда ввели местный сбор для срочной переброски риса из бассейна Янцзы в Пекин – три четверти собранных сумм испарилось.

А тут еще на тех же посевных площадях расплодилась немереная тьма народа, и надо было все интенсивнее махать мотыгой, чтобы дети не остались голодными. Вот тогда‑то люди все чаще стали вспоминать, что не только восьмизнаменная императорская гвардия, наделенная немалыми поместьями, не только большинство сановников, но и сам Сын Неба – чужаки‑маньчжуры.

Приближалась пора больших народных восстаний. Верный признак был уже налицо – все больше людей подавалось в разбойники. На Юге в благополучных деревнях крестьяне для борьбы с бандитизмом стали создавать отряды самообороны и обносить свои деревни стенами наподобие крепостных.

Народные движения обычно идеологически вдохновлялись религиозными сектами и тайными обществами. Секты предвещали начало счастливой эры, которая наступит, когда явится Майтрейя – земное воплощение Будды. Тайные общества обогащали эту мистику пунктами о необходимости свержения маньчжурской династии и передачи Мандата Неба истинно‑китайскому императору.

Посвященные участвовали в сложных, проникнутых религиозным духом ритуалах. В них входило и воинское искусство ушу, основой которого было изучение приемов рукопашного боя. Особенно славилась школа кулачного искусства, созданная в буддийском монастыре Шаолинь (провинция Хэнань в Центральном Китае). Согласно преданию, своим рождением она обязана еще основоположнику чань‑буддизма Бодхидхарме и являлась составной частью духовного совершенствования монахов. Вот некоторые постулаты: «заниматься боевым искусством и не заниматься внутренним свершением – значит, прожить жизнь впустую», «все приемы рукопашного боя не стоят одной частицы внутреннего свершения», «прежде чем учиться искусствам, познай ритуал; прежде чем заняться воинским делом, уясни, что есть добродетель». А среди важнейших практических установок есть и такая: «снаружи предстаешь мягким, внутри прячешь твердость. Все движения – как игла, спрятанная в вате». Были разработаны следующие пять комплексов упражнений: «комплекс дракона» – для укрепления духа, «комплекс тигра» – для укрепления костей, «комплекс аиста» – дл укрепления семенной силы, «комплекс леопарда» – для укрепления жизненной энергии. «Старшеклассники» часами могли выполнять упражнения на торцах врытых в землю высоких столбов, на которых можно было стоять только одной ногой.

Кулачные бойцы (фрагмент фрески в монастыре Шаолиньсы)

Во время маньчжурского завоевания шаолиньские монахи не пожелали признать чужеземного правления. Монастырь был окружен цинскими войсками и предан огню. Большинство его обитателей погибло. Народная молва гласит, что секреты кулачного искусства сохранили «пять старших братьев», которым удалось спастись из пожара. От возрожденного монастыря вело свое начало одно из самых авторитетных тайных обществ «Триады».

Члены тайных обществ, овладев боевым искусством, обретали уверенность в себе, прежде большинству из них незнакомую – ведь по происхождению это были преимущественно бедные крестьяне или выходцы из городских низов. Хотя к движениям примыкало немало патриотически настроенных представителей «сильных домов» и даже чиновников.

Появлялись новые мистические ритуалы: посвященные в них считали себя неуязвимыми не только для холодного, но и для огнестрельного оружия.

В 1796 г. под руководством «Общества Белого лотоса» (в учении которого традиционно сочетались буддийские, даосские и манихейские воззрения) началось восстание, вскоре достигшее размаха народной войны, охватившей несколько провинций Центрального Китая. Восставшие захватывали города – не только уездные, но и провинциальные. Цинское правительство бросило на подавление лучшие войска, выдвинув на командные должности наиболее перспективных, склонных к атакующим действиям военачальников. Немалую поддержку армии оказали созданные «сильными домами» отряды самообороны. Они были многочисленны и решительно настроены, потому что повстанцы действовали зачастую с большой жестокостью, грабя и убивая не разбирая правого и виноватого – недаром в их рядах было немало бандитов.

Маньчжурское правительство действовало со свойственной ему гибкостью. Беспощадные боевые действия сочетались с амнистией всем сложившим оружие, со снижением податей. Повстанческое же руководство вынуждено было их постоянно повышать, прибегало к реквизициям продовольствия, вдобавок проводило насильственные мобилизации. В 1800 г. восставшие потеряли одного из самых популярных своих вождей Лю Чжисе, захваченного в плен и казненного в Пекине. К 1804 г. были подавлены последние очаги сопротивления в покрытых густыми лесами горах.

В 1813 г. ответвление «Белого лотоса» – «Общество Небесного разума» подняло восстание в Северном Китае. Его руководитель был провозглашен наследником династии Мин. Отряду повстанцев из 200 человек удалось проникнуть в императорский Запретный город: там они вступили в бой с дворцовой стражей, но были перебиты. Окончательно восстание было подавлено через год, когда правительству удалось захватить и предать казни его предводителя.

Выступления, пусть не такие масштабные, происходили постоянно. Неспокойно было по всей Поднебесной, и в деревне, и в городе. А к внутренним конфликтам добавился внешний. Только теперь это была не хорошо знакомая «угроза с Севера», а нечто новое. Столкновение в западной колониальной экспансией – жадной и напористой.

Были ли правители Поднебесной готовы к такому вызову? Судите сами. Цао Чжэнюнь, первый министр императора Сюань‑цзуна (правившего в 1821–1850 гг.), будучи конфуцианцем‑консерватором, убеждал своего повелителя, чтобы он не вникал в смысл донесений министров и губернаторов, а обращал первостепенное внимание на наличие грамматических ошибок в них и изящество слога – именно за это следовало награждать или наказывать. Высшие придворные должности покупались за мешок жемчуга. Вооружение – что у «восьмизнаменных» маньчжурских гвардейцев, что у прочей поднебесной армии было примерно то же, что и двести лет назад. Те же кремневые и фитильные мушкеты, в Европе давно уже служившие театральной бутафорией для усиления комического эффекта.

С середины XVIII в. торговля с Западом была сосредоточена всего в двух пунктах на южном побережье Поднебесной: в Макао (Аомыне), где давно уже обосновались португальцы, и в Кантоне близ Гуанчжоу (теперь эти города слились). Коммерция в Кантоне была сопряжена со множеством ограничений. Специально назначенный из Пекина чиновник, которого европейцы называли хоппо, ежегодно возобновлял лицензии тринадцати китайским торговым фирмам, составлявшим гильдию «Гунхан». Правительство установило на ввозимые европейцами товары пошлины в размере 4 %, но хоппо и его помощники доводили их и до 20 % – однако заморским негоциантам ссориться с ними было ни к чему. Торговля велась только несколько месяцев в году, весной и летом. Во все остальное время Кантон должен был быть свободен от иностранного присутствия.

Торговля носила асимметричный характер. Цинские власти, вторя традиционным великоханьским понятиям, считали, что Поднебесной, по большому счету, со стороны ничего не требуется – у нее и так все самое лучшее на свете. «Варвары» могут позабавить ее жителей разве что какими‑нибудь безделицами, вроде музыкальных шкатулок (вскоре в Шанхае освоили производство их местного аналога). В Китае, действительно, не отмечалось особо большого интереса к западным товарам.

В Европе же огромные спросом пользовались чай, фарфор, шелковые ткани и все, что укладывалось в понятие «китайщины» – веера, зонтики, ширмы, резьба по дереву, камню, слоновой кости и все такое. Разницу приходилось оплачивать серебром, и очень большим его количеством. Из Англии его особенно много стало утекать после того, как ее правительство существенно снизило пошлины на ввозимый чай, и он вошел в еще более широкое употребление.

Сложившееся положение только укрепляло чувство превосходства у китайских правителей. Как и то, что португальские и голландские послы на аудиенции у Сына Неба не отказывались от выражения почтения тем же способом, что и прочие варвары: троекратно вытягиваясь перед ним на пузе и отбивая заодно земные поклоны.

Но в Европе ускоренными темпами происходили перемены, чреватые для Поднебесной большими бедами. В основе их лежало то, что составляло коренное отличие западной цивилизации от восточной. Утвердившийся со времен античных полисов принцип: на первом месте – индивидуальный интерес, а то, что называется общим благом (или общественным интересом) – это создание условий для оптимальной реализации суммы частных интересов. Вся западная история вертелась, пусть с отклонениями и заскоками, вокруг стержневой индивидуалистической доминанты. С ее понятиями о неприкосновенности частной собственности и защищенных законом прав личности («пусть гибнет мир – но торжествует закон»). А уж со времен начала бурного развития капитализма (в Англии – где‑то с середины XVIII в., в Голландии – еще раньше, но она маленькая) – о чем и говорить. Государство превращается даже не в «ночного сторожа» господ буржуев (как читаем у Маркса), а в могучее их оружие (как читаем у Ленина). 

И начинает складываться, пусть пока очень приблизительно, та мировая экономическая система, против которой бессильно беснуются в наши дни антиглобалисты.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18118075

«Китайская империя. От Сына Неба до Мао Цзэдуна»: Алгоритм; Москва; 2013

ISBN 978‑5‑4438‑0535‑1


Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.